— Ты прожил всего двадцать лет, Бэннон Фермер, но наша юность длится уже несколько столетий. И продлится еще долго.

Бэннон был сбит с толку.

— Столетия? Но я думал, что мы с тобой одного возраста.

Молодые люди рассмеялись.

— У тебя с нами очень мало общего, — сказал Брок.

Вскоре они достигли первых рядов окаменевших солдат генерала Утроса, облаченных в искусные доспехи с толстыми нагрудниками и вооруженных короткими мечами, боевыми топорами и щитами. Джед обратил внимание на юношу, который снял свой шлем и держал его в руке, облаченной в боевую рукавицу. Его короткие волосы торчали во все стороны, за исключением короткого хвоста у основания шеи. Застывшее выражение лица солдата было искажено гневом, губы обнажали зубы, глаза были сощурены, и он скалился на Ильдакар.

— Надо же! Разве он не выглядит вызывающе? — Джед ударил дубиной так сильно, что отколол статуе ухо.

Смеясь, Амос и Брок по очереди заколотили по талии дерзкого солдата, разбивая пластинчатую юбку доспеха, пока не превратили промежность мужчины в серый порошок.

— Разомнись, Бэннон, — сказал Амос. — Чего ждешь? Мы здесь, чтобы повеселиться.

Бэннон взглянул на тысячи каменных воинов, рассредоточенных по равнине и предгорьям. По всей видимости, некогда это была грозная разрушительная армия, но теперь остались просто статуи давно умерших людей. Спутники настаивали на его участии, поэтому Бэннон дал волю своему гневу. Воображая пленивших Яна норукайских захватчиков с безобразными ртами и татуировками в виде змеиной чешуи, он принялся бить по голове одного из каменных солдат. После семи ударов он уничтожил голову статуи.

Амос, Джед и Брок подбадривали его. Затем Бэннон вспомнил об отце, который бил его, утопил котят и избил до смерти мать. Он снова взмахнул дубиной, выискивая подходящую мишень, которая отплатит за преступления этого презренного человека.

Вскоре все четверо размахивали дубинками, уничтожая одного окаменевшего солдата за другим. Звон металла о камень, их выкрики и радостные возгласы разносились по странно безмолвной равнине. Мишеней было так много, что Бэннону не приходилось выбирать. Ряды окаменевших врагов казались бесконечными.

Он тяжело дышал, с его длинных рыжих волос капал пот, руки болели, а запястья онемели от нанесения ударов по твердому камню. Жадно глотая воздух, он не испытывал радости, но, по крайней мере, избавился от напряжения и выпустил гнев. Впрочем, он бы предпочел биться с достойным врагом, а не с древними статуями.

Слева от Бэннона, в отдалении от остальных юношей, атаковавших неподвижных врагов, послышался звук: стон, а затем неразборчивое бормотание. Мужской стон медленно перерастал в вопль.

Бэннон огляделся, но увидел только статуи, которым было полторы тысячи лет. Затем он заметил движение. Один воин из рядов каменных солдат пошевелился. Он сделал шаг и поднял руки, а крик стал еще громче. Бэннон перекинул дубину в левую руку, а правой нашарил меч. Воин попытался двинуться, а затем рухнул на колени.

— Ох, что происходит? Ох…

Голос был столь жалобным и отчаянным, что Бэннон невольно пошел в ту сторону. Цвет лица древнего воина отличался от остальных, хотя и оставался бледновато-серым, словно посыпанный мукой. К доспехам вернулся оттенок бронзы и кожи; символ пламени на щите стал ярко-красным.

— Ох!

Бэннон с колотящимся сердцем остановился в десяти шагах от странного воина, и тот посмотрел на него сквозь шлем. Они безмолвно уставились друг на друга.

— Ты пробудился, — наконец сказал Бэннон. — Наверное, заклинание перестало действовать. — Он с тревогой оглядел бесчисленные статуи воинов, опасаясь, что все они могут ожить, но равнина оставалась неподвижной — воины генерала Утроса были белым мрамором.