На самом краю леса мягко пыхтел грузовик с генератором; мы пошли вдоль связки кабелей, тянущихся под кронами.

Прежде всего мы миновали целое скопище тележек, барабанов с кабелями в резиновой изоляции и груды матросских курток и шапочек; на одной из груд расположились с полдюжины картежников, разговаривавших на специфическом жаргоне людей, большую часть жизни проведших за картами. Затем мы увидели небольшую группу людей, сидевших на парусиновых стульях, читавших, спавших или разговаривавших вполголоса. Некоторые из них кивнули Джи Би, когда мы проходили мимо. Потом мы увидели одинокого человека в яркой пляжной рубашке с наушниками на голове, сидевшего за небольшим столом с электрообрудованием, нажимавшего всякие кнопки и тихо ругавшегося про себя. Он даже не заметил, когда мы прошли мимо. И наконец мы добрались до самого священного места.

Это был полукруг из большого числа людей в таких же парусиновых креслах, выглядевших немного старше, и их стулья были раздвинуты несколько шире. Внутри этого полукруга был другой полукруг из укрепленных на высоких стойках дуговых ламп, освещавших реку. Мне как-то не приходило в голову, что в разгар лета на Ямайку кто-то может приехать с собственным светом, но думаю, в этом был свой резон. И внутри этого полукруга находилась сама камера.

Понадобилось некоторое время, чтобы это понять. Она была установлена на тележке, двигавшейся на дощатом настиле по рельсам, проложенным параллельно реке на высоте пятнадцати футов. Несколько человек стояло вокруг выступающих рычагов, остальная часть тележки была занята людьми, играющими в карты. Для многосерийного приключенческого фильма все выглядело очень спокойно и мирно.

– Вы уверены, что я тот человек, что вам нужен? – спросил я. – Я скверно играю в карты.

Джи Би покосилась на меня, а потом повернулась к ближайшему стулу.

– А где Босс?

На стуле сидел молодой человек с мягкими светлыми волосами и бледной улыбкой. Он махнул рукой в сторону реки.

– На той стороне. Как раз собираются снимать сцену переправы через реку под огнем. – После этого он вновь вернулся к разглядыванию машинописной клинописи на желтых листах. – Что должны кричать испанцы, переправляясь под огнем через реку?

– Карамба? – предположил я.

Он сердито фыркнул.

– Это вам не телевидение.

Сидевший рядом человек вытянул ноги и сказал:

– А как насчет такого текста: "Тридцати пяти баксов в день маловато, если я должен их зарабатывать, плюхаясь задом в эту чертову речку"?

Молодой человек мрачно спросил:

– А как это будет звучать по-испански?

– Более впечатляюще, но существенно длиннее.

Говоривший взглянул на меня снизу вверх и наградил очень приятной, но довольно деловой улыбкой. Я узнал это лицо: это был один из латиноамериканских героев-любовников, с поддельным испанским именем вроде Луиса Монтекристо или Монтего или... да: Монтеррей. Луис Монтеррей. Сразу после войны он несколько лет снимался в фильмах типа "Карнавал в Рио", но сейчас его худое продолговатое лицо с острыми чертами немного осунулось, в аккуратно подстриженных черных усах искрилась седина. Несколько последних лет в фильмах Уитмора он играл главарей бандитов или надменных аристократов.

В этот раз он был в грязной и рваной шелковой рубашке с рюшами, брюках для верховой езды из джинсовой ткани, ленты с патронами перекрещивались у него на груди.