Я допил свое пиво, Луис с Уитмором повторили свои манипуляции с холодильником и у меня в руках появилась новая бутылка. На небе исчезли последние проблески света – восходы и закаты на Ямайке проходят очень быстро, на тропический манер. Пара ящериц выбралась на край дворика и устроилась там на дежурство в ожидании неосторожных ночных насекомых.

– Как идут съемки? – спросил я, чтобы поддержать разговор. – Вы уже переписали сценарий заново и основательно его улучшили?

Луис улыбнулся, Уитмор искоса посмотрел на меня.

– Приятель, единственный сценарий, котором может идти речь, – это рабочий сценарий, по которому идут съемки. И даже этот сценарий не идет ни в какой расчет по сравнению с самой картиной. Мы не можем размножать бесчисленные варианты сценария и говорить при этом: "Мы сняли неважную картину, но зато сценарий вам понравится".

– Мы отстаем от графика на три дня: это примерно пятнадцать тысяч долларов из бюджета, – сказала Джи Би.

Уитмор помахал бутылкой.

– Когда снимаешь на натуре, всегда отстаешь от графика. Назовите мне снятую на натуре картину, при съемках которой уложились бы в график. Черт побери, – он повернулся к Луису. – Ты помнишь, что произошло в Дюранго?

Луис рассмеялся и начал рассказывать эту историю – о фильме, который они делали в Мексике пять лет тому назад, когда Уитмор еще не был продюсером. И продюсер прислал популярного певца, чтобы тот сыграл роль молодого ковбоя. Через пару недель выяснилось, что певец не знает, какая часть лошади – верхней, и какая часть револьвера – перед.

Уитмор полностью остановил все съемки на четыре дня – отчего продюсер и все прочие вплоть до банкиров в Нью-Йорке постоянно испытывали сердечные приступы – пока учил парня ездить на лошади и правильно держать оружие. В конце концов певец сломал палец, который был ему нужен для игры на гитаре, критики подняли вой, что в течение всего фильма у него на физиономии было написано одно и то же выражение. А фильм имел большой успех и принес крупную прибыль.

В конце рассказа Диего вежливо посмеялся, но я не был уверен, что он понял суть сказанного. Не уверен, что я сам понял бы это, если бы Уитмор не предложил ему провести короткий курс обучения верховой езде и умению правильно обращаться с "кольтом" параллельно с моими уроками по пилотированию.

Вскоре после этого Диего вспомнил, что на одиннадцать часов у него назначено свидание в Кингстоне, и спросил, не хочу ли я вместе с ним прокатиться в Кингстон на его "ягуаре тип Е"? Конечно, я этого не хотел, но по всей видимости это был единственный способ попасть домой, так что я вынужден был согласиться.

Когда мы, как космический корабль, ворвались в горы, выехав из Порт-Марии, он спросил:

– Новый самолет, сеньор, это наверно очень волнующе, да?

– Надеюсь, что нет.

Он усмехнулся.

– Ах, я забыл: вы же не одобряете риск. Но для меня самолет, который в свое время был военным, это так здорово...

Но не для меня. Я не слишком много знал о "митчеллах" и еще меньше об этом конкретном, но, как это было с любым военным самолетом, с которым мне приходилось сталкиваться прежде, это явно куда более капризная и норовистая штука, чем любой гражданский самолет. Военный самолет в этом смысле напоминает скаковую лошадь: вы проводите большую часть времени, доводя его до соответствующей кондиции, готовя его для дня "D". Но если самолет не работает как ломовая лошадь, он просто не оправдывает своего содержания.

– Он будет отличаться от моего прежнего самолета, – сказал я, – И приобретенный на нем опыт не слишком пригодится; в будущем вам придется летать на самолетах типа моей "голубки" – если, конечно, ваша компания не сойдет с ума.