– Именно об этом я и собирался поговорить. Кстати, а что сделал храбрый голливудский адвокат? Вы не направили ему повестку с вызовом в суд?

– Черт вас побери, Карр. – Но она неожиданно весело улыбнулась и присела на край постели. Я потянулся за наполовину опустевшей бутылкой виски в моем чемодане. – Вы пьете?

Она кивнула, подняла страницу руководства и стала читать.

– "Клубы черного дыма... тонкие полоски голубовато – серого дыма... меняющийся серый дым и яркое пламя... густой черный дым..." – Боже мой, это звучит, как параграфы о взысканиях, которые я вписываю в контракты. И такие вещи с этим самолетом действительно случаются?

Я поморщился; полетные руководства обладают известной степенью реализма, чего нельзя найти в брошюрах, выпущенных производителем.

– Надеюсь, что по крайней мере не все сразу. – Я протянул ей относительно чистый стакан неразбавленного виски.

– Спасибо. – Затем она неожиданно стала серьезной. – Послушайте, Карр, вы не должны лететь на этой старой машине.

– Мы справимся.

Она внимательно посмотрела на меня.

– Вы, случайно, не пытаетесь что-то доказать боссу?

– Нет. Летать – это моя профессия.

Она кивнула и некоторое время мы молча потягивали свое виски. Потом я сказал:

– Расскажите мне что-нибудь о своей прежней жизни и боях.

Она снова улыбнулась.

– Начало своей жизни я провела в Сан-Франциско. Прекрасный бой был с парнем, которого звали Бенни Циммерман.

– И кто победил?

– Я. Наверное, он до сих пор ходит согнувшись и придерживая свой... одним словом то место, куда я ударила его коленом.

– Это была ошибка. Такое может войти в привычку.

Она посмотрела на меня.

– Так и случилось, приятель. Вам не выиграть судебный процесс, лежа на спине.

Я подарил ей то, что должно было означать ободряющую и дружескую улыбку.

– А как вы стали юристом?

– Обычным образом: четыре года колледжа в Лос-Анджелесе. И пара лет в юридической школе.

– Наверное я должен спросить – а почему?

Она подумала, а затем задумчиво сказала:

– Наверное... мне нравится закон. Я не хочу сказать, что являюсь великим борцом за справедливость, ничего подобного. Просто мне это нравится как производственный процесс: необходимость все делать точно, правильно делать те или иные вещи. – Она взглянула на меня и усмехнулась. – Может быть, я просто хочу сказать, что мне нравится писать контракты, которые нельзя исказить. Звучит не очень благородно, верно?

– Вы говорите с человеком, прежняя работа которого заключалась в том, чтобы сбивать других летчиков. Продолжайте.

– Я не имею в виду, что стремлюсь вынуждать кого-либо с помощью хитроумно составленного контракта, нет, – я просто хочу сказать, что делаю его правильно; это именно то, чего все хотят, и никто не хочет тратить свое время на то, чтобы нарушить его или уклониться от него или его опротестовать. Может быть, это немного похоже на хороший двигатель самолета: все колесики должны быть тщательно подогнаны. Голливуд построен на контрактах – ну, так бывает почти в любом бизнесе, но при съемках картин это присутствует в наибольшей степени. На киностудиях никто не помнит, что он обещал пять минут назад, даже если и очень захочет. Таким образом, кто-то должен подгонять все колесики. Я и пытаюсь это делать.

Я медленно кивнул.

– Звучит внушительно... И должен подтвердить, у вас хорошо получается.

– Забавно.