— Я могла бы с ней поговорить? Вы позволите?

Черноволосый молодой человек вежливо отодвинул табурет, на котором громоздилась гора мокрого белья. Он был ужасно худой, с красными опухшими руками. Расстегнутая грязная рубашка открывала грудь, покрытую голубой татуировкой.

— Он там, в алькове, если хотите, — усмехнулся он Бубе, и эта усмешка показалась ей омерзительнее всего.

— Работай, чего смотришь! Твои дела?! — закричала женщина.

Альков был закрыт полосками из красной и зеленой папиросной бумаги. На застеленной чистой простыней кровати лежала очень молодая и симпатичная девушка, смертельно бледная, с запавшими глазами. Рядом с ней на огромной подушке, закутанный, лежал ребенок со сморщенным красным личиком и лысой головкой, на которой кое-где черными щетинками торчали волосы, что выглядело как лишай или экзема. Бубу охватило нестерпимое чувство жалости: в такой нужде, в этой духоте родилась новая жизнь, уродливая, бессознательная, но такая ценная, что эта девушка отважилась на мучения, на страшную боль, на насмешки и травлю, чтобы только дать миру эту жизнь.

И вдруг Буба поняла, что нет в этом ни героизма, ни скандала, ни стыда, но что так было нужно. Необходимость! Она не представляла себе, что почувствует, стоя здесь, полную солидарность, непродуманную, необоснованную, неосмысленную, полностью независимую от собственной воли солидарность с этой женщиной. Здесь даже жалости нет места, потому что как можно сожалеть о счастье!

Буба представилась, сказав, что адрес ей дала пани Щедронь и что она пришла спросить, не может ли она чем-нибудь помочь.

— Спасибо вам, но сейчас не надо. Добрые люди приютили меня, время от времени заглядывает знакомый доктор, ребенок, слава Богу, здоров…

— Это сын?

— Да. Спасибо за доброту.

— И… вы не сожалеете, — заколебалась Буба, — не сожалеете о том, что случилось?..

— Если бы и сожалела, — ответила Фэлька, — это не много бы помогло, а почему я должна сожалеть? С голоду я не умру, так или иначе на себя и ребенка заработать смогу.

— А вам нетрудно будет найти работу?

— Кому сейчас легко с работой?

Буба задумалась:

— Когда вы поправитесь, я найду вам работу. Я попрошу отца, а он уж это сделает.

— Большое спасибо.

— А сейчас вам ничего не нужно?

— Ничего, спасибо вам.

С другого конца комнаты раздался резкий голос прачки:

— Что говоришь, глупая! Ты что, не можешь попросить, чтобы тебе какой-нибудь еды получше принесли?.. Она же кормящая и нельзя жить на одной картошке и каше.

— Конечно, конечно, — вскочила Буба.

Она хотела тотчас же сбежать вниз и купить сметаны, шоколада, булочек, фруктов, но хозяйка предложила:

— Если вы дадите деньги, то мой сын сбегает.

— Большое спасибо, — успокоилась Буба и подала ей банкнот.

Прачка посмотрела на деньги, взглянула на сына, поколебалась и вытерла руки:

— Лучше я сама схожу.

— Зачем мама будет спускаться по лестнице? Я в один миг сбегаю.

— Делай свое, — оборвала его мать, — так деньги будут надежнее.

— Тоже мать, — оскорбился он и с презрением пожал плечами.

Прачка ничего не ответила, набросила на широкие плечи шерстяной платок и вышла. Ее сын сплюнул сквозь зубы в угол и занялся стиркой.

— Вы его очень любили? — спросила вполголоса Буба.

— Кого? — удивилась Фэлька.

— Ну… отца этого ребенка.

— Конечно…

— А сейчас ненавидите его?..

— Господь с ним, — она безразлично пожала плечами, — не его вина.