Анна не интересовалась этим и в принципе не верила сплетням, хотя в данном случае нетрудно было поверить, что у этой некрасивой сухой женщины могли быть в жизни разные приключения и невезения, за которые она сейчас мстила всем.

Само чувство мести до сего времени было Анне тоже непонятным. Она узнала его только с болезнью Литуни. Вначале хотела даже написать на панну Зосю жалобу в полицию. За заражение ребенка той страшной болезнью она должна была отсидеть несколько лет в тюрьме. Однако с течением времени, когда началось выздоровление Литуни и врачи заверили, что к ней полностью вернется зрение, у Анны осталась лишь обида на бонну.

— Обижайся только на меня, только на меня, — говорил Владек Шерман, — всему виной только моя простодушность.

— Я обижена и на тебя. Но и та мерзкая девица не заслужила жалости. Ты же не убедишь меня в том, что она не вела беспорядочную жизнь?

— Конечно, но нельзя всю вину сваливать на нее. Это маленький зверек, но никто и пальцем не пошевелил, чтобы превратить ее в человека. Ее воспитывала тетка. С детских лет у нее не было дома, откуда же она могла усвоить какие-нибудь моральные устои. Она жила не дома, а в городе. Город, а значит, улица, кино, кафе — это был ее дом. Вообще женщина должна быть домашним животным. С момента потери дома она становится или бездомным котом-паразитом, или опасным грабителем, настолько опасным, что уничтожает не для удовлетворения своих инстинктов, а ради самого уничтожения. Хорошую дрессировку женщине может дать только дом. С детского возраста следует вбивать в ее сознание запреты, пока они не станут автоматическими. Рассуждения для женщины совершенно излишни и даже вредны. Поэтому я ярый противник школ с совместным обучением, этой монументальной глупости девятнадцатого века.

— Наверное, двадцатого, — поправила Анна.

— Нет, девятнадцатого, так как родилась она из либеральной прогрессивности того века. Мальчишек нужно воспитывать и формировать, а девчонок — тренировать и учить. Два совершенно разных метода. А, например, такой Пачечке никто ничего не вбивал в голову. За что же ее наказывать? Она поступала в соответствии со своими инстинктами, которых никакая дрессировка не приструнила. Здесь только моя вина, что я не все тебе рассказал. Мне казалось, что твое влияние на нее будет благотворным.

— Спасибо тебе, — грустно улыбнулась Анна.

— За что?

— За то, что считаешь меня исключением. Дорогой мой Владек, не убеждай меня в том, что ты действительно так плохо думаешь о женщинах. Ты очень любил свою мать…

— И что из этого? Это эмоции.

— Ага! Значит, и мужчины не всегда занимают рациональную позицию?!

Сейчас, когда Литуня постепенно выздоравливала, все вечера они проводили возле ее кроватки за долгими беседами. И о чем бы они ни говорили, Владек всегда возвращался к «преследуемой его теме» — к вопросу о женщинах.

— По правде говоря, наказание и вообще осуждение женщин на основании мужского законодательства — большая несправедливость. Коль скоро мы дошли в правосудии до зависимости приговора от побуждения преступления, от психического состояния и так далее, следует желать, чтобы принимался во внимание тот факт, что психическая организация женщины совершенно отлична.

— Разумеется, на более низком уровне, — коварно добавила Анна.

— Не об этом речь. Она отлична от мужской. Нужно создать суды для женщин и даже вынесение приговора в этих судах поручить женщинам: вы лучше знаете себя. И в довершение этого я совершенно убежден, что приговоры тогда будут значительно суровее. Женщина с легкостью перехитрит мужчину…

— О?!

— Да-да, с легкостью, так как мужской разум не в состоянии двигаться скачкообразно в самых невероятных направлениях.