Доктор вынул большой разграфленный лист и начал писать. Имя, фамилия, даты… Подошел Владек и сообщил, что Литуня уснула.

Несмотря на позднее время, Анна поехала домой и, быстро собрав самые необходимые вещи, вернулась в офтальмологическую клинику. Она не спала всю ночь, а утром позвонила в бюро, попросив Минза об освобождении на какое-то время от работы по причине тяжелого заболевания ребенка. Минз расспросил, в чем дело, и, узнав, что ребенок в клинике, заявил, что опека Анны представляется ему ненужной и поэтому он освободить ее не может.

Она была бессильна. Она не могла вопреки решению директора не выйти на работу. Это означало бы потерять должность, а значит, и лишиться единственного и такого необходимого сейчас источника существования.

Начались самые тяжелые дни. Масса работы в бюро и граничащее почти с невозможным усилие сконцентрировать мысли на экскурсиях, гостиницах, рекламациях и заказах. Люди спешили, путешествовали, развлекались, требовали удобств, устраивали скандалы из-за мелочей, а знал ли кто-нибудь из них, что там в серой угловатой и огромной массе громоздящегося бетона есть маленькая келья, где день за днем слепнет самый дорогой на свете человечек, цель и смысл, значение и содержание всей Вселенной!

С глазами Литуни становилось все хуже. Коричневые тягучие капли лекарства сплывали по бледному личику из запухших век, через которые невозможно было догадаться о существовании двух огромных голубых звезд, двух солнц, двух источников радости, счастья и всего, для чего еще стоило жить. Каждый день крохотное тельце пылало от безжалостной температуры. Она подымалась всегда через три-четыре часа после укола. В слабую мышцу, в голубые вены, в которых лихорадочно пульсировала кровь, вводились жесткие толстые иглы. И температура — это единственная надежда на спасение.

Это повторяли все. Над белой кроваткой в темной больничной палате склонялись серьезные безразличные головы все новых и новых врачей. Владек забросил собственную практику. Целыми днями он бегал, чтобы собрат коллег на консилиум, сам сидел возле ребенка или в соседней комнате переворачивал горы присланных авиапочтой медицинских журналов и писем от зарубежных светил. Анна знала, что он не может нести ответственность за то, что случилось, однако чувствовала обиду на него, неразумную, острую обиду, которая перерождалась почти в ненависть с каждым ухудшением состояния Литину.

В такие минуты Анна совершенно не могла справиться с отчаянием. Она падала на колени перед безоружными врачами, билась головой о стену, до крови прокусывала пальцы, а ночью лежала крестом на холодном полу и сгорала в страстной молитве.

С утра она тащилась в бюро, обессилевшая, ошеломленная мерой своего терпения, силой ночных заклинаний, покорностью перед своими дерзкими браками.

Прошла неделя, а она даже не заглянула домой, даже не вспомнила о Марьяне и, когда однажды он пришел вечером в клинику, обменялась с ним лишь несколькими словами, изумленная тем, что он осмелился отрывать ее от ребенка даже не секунду, он, чужой, безразличный человек, слабая тень не имеющего значения прошлого.

Она не могла занять свое внимание ничем, что не было связано непосредственно с болезнью Литуни. От Владека она узнала, что Зосю положили в дерматологическую клинику, что она сама серьезно больна и что, в сущность, ее нельзя обвинять, так как, если бы она догадывалась о своей болезни, наверное, сразу же призналась бы и не заразила бы Литуню. Владек так говорил о Зосе, точно хотел ее защитить перед Анной, а Анна даже забыла о ней. И вообще во всем этом она видела не боль и обиду за Литуню. не угрожающую ей слепоту, а себя над пропастью, свою ответственность перед самой собой и в этом собственную трагедию.

Спустя две недели началось неожиданное ухудшение, и снова созывались Консилиумы. Качали головами, спорили, хватали друг друга за пуговицы, обменивались латынью. И в конце концов, объявили Анне, что ситуация безнадежна: ребенок потеряет зрение.