— Так щипет, — сказала она.

Веки были слегка отекшие, а белки покраснели. Это могло быть от ветра после вчерашней прогулки или, что хуже, конъюнктивит. Анна быстро промыла ей глаза борной кислотой и решила, что после работы, если покраснение не уменьшится, отведет Литуню к доктору. Как раз пришла панна Зося, и Анна велела ей промывать девочке глаза каждые два часа. Сама панна Зося выглядела как-то жалко, она осунулась и будто согнулась, и Анна посоветовала ей измерить температуру, но девушка заявила, что с ней все в порядке.

Однако по дороге на работу Анна все-таки беспокоилась: не дай Бог, у панны Зоси грипп, и она заразит Литуню. Ох, сколько бы она дала за то, чтобы не оставлять свое сокровище ни с кем. Если бы можно было, никогда не брала бы никакой бонны, старалась бы ни на минуту не оставлять ребенка на чье-нибудь попечение.

На всякий случай она позвонила из бюро Владеку с просьбой, чтобы он как врач зашел к семи. Если бы она могла тогда представить себе, как это было необходимо! Несмотря на массу работы и новые придирки со стороны панны Стопиньской, она освободилась бы тотчас же.

Обо всем она узнала только по возвращении домой. При виде Литуни у нее вырвался испуганный крик: глаза были красные, отекшие, из вздувшихся складок век сочился гной. Она испугалась, что панна Зося по ошибке промывала глаза Литуне чем-то другим, но через несколько минут пришел Владек. Он даже не осмотрел ребенка и сказал:

— Одень ее, Анка, скорее, — нужно ехать в клинику.

— Езус Марья, Езус Марья, — бессознательно повторяла Анна, лихорадочно одевая Литуню, — что это такое, что это?..

Специалисту в клинике было достаточно одного взгляда. Несмотря на это, он приготовил препарат и исследовал под микроскопом. Сомнений не было.

— Гонорея, — сделал он заключение.

Владек начал говорить быстро и громко. Он убеждал, что это первоначальная стадия, что о потере зрения не может идти и речи, что все свидетельствует о легкости спасения зрения…

Анна всматривалась в него широко раскрытыми глазами. Она слышала глухой звук его голоса и видела, что он смертельно бледен.

Это было последнее, что она помнила. Она потеряла сознание.

Сознание вернулось не сразу. Она лежала на жесткой кушетке, покрытой клеенкой. В воздухе чувствовался запах каких-то медикаментов. Она вдруг узнала склонившееся над ней лицо врача в белом халате и вспомнила все: у Литуни гонорея. Анна хорошо знала, что это значит: в девяноста девяти случаях из ста — слепота.

— Как вы себя чувствуете? — спросил доктор.

— Спасибо, — ответила она. — Я встану.

Она тяжело поднялась и окинула взглядом кабинет. Белые часы между окнами показывали двенадцать.

— Где мой ребенок? — спросила она.

— Не беспокойтесь, пожалуйста, — мягким голосом сказал доктор. — Мы договорились с коллегой Шерманом поместить вашу девочку у нас в клинике. Заболевание серьезное и требует постоянного медицинского наблюдения. И я могу вам поручиться, что здесь позаботятся о ней. Мы сделаем все, что в наших силах. У нее отдельная палата и есть все необходимое. Коллега Шерман сейчас с ней.

— Боже, Боже…

— Вы даже можете получить разрешение находиться при ней ночью. Мы поставим вторую кровать. Я позабочусь об этом. Сейчас, однако, вы должны взять себя в руки. Я должен получить от вас подробную информацию, касающуюся историю болезни.

— Я к вашим услугам.

Доктор вынул большой разграфленный лист и начал писать. Имя, фамилия, даты… Подошел Владек и сообщил, что Литуня уснула.

Несмотря на позднее время, Анна поехала домой и, быстро собрав самые необходимые вещи, вернулась в офтальмологическую клинику. Она не спала всю ночь, а утром позвонила в бюро, попросив Минза об освобождении на какое-то время от работы по причине тяжелого заболевания ребенка.