Панна Зося каждый день ходила с Литуней на длинные прогулки в Уяздовский парк, и позже из щебетаний Литуни Анна узнавала о нескольких молодых людях, которые приходили туда тоже. Случалось также, что панна Зося, приходя утром, была бледной, измученной и с тенями под глазами. На вопрос, что с ней, она объясняла, что всю ночь ее мучила головная боль или что тетушка, у которой она живет, хворает и часами требует, чтобы она при ней сидела. Легкий румянец или смущение, сопровождавшее эти пояснения, не давали, однако, права для каких-то оскорбительных подозрений.

И это было все, что знала о Пачечке Анна до того страшного дня, который обрушился на нее огромным несчастьем.

Был уже декабрь. Ночью выпал первый снег, и, когда утром она раздвинула шторы, комнату залил белый молочный свет. Литуня еще не проснулась. Ее светлые густые волосы рассыпались золотистыми локонами по подушке. В соседней комнате служанка готовила завтрак. Прежде чем пойти в ванную, Анна повернулась, вынула из ящика стола полученное вчера от адвоката письмо и еще раз внимательно прочитала его. Он сообщал, что развод уже получил юридическую силу, и поздравлял ее с окончанием процесса.

«Вы свободны, — писал он, — но как старый и опытный адвокат я не сомневаюсь, что скоро вы обратитесь ко мне с просьбой отказаться от этой свободы».

«Нет, не я», — покачала головой Анна, задумчиво складывая письмо.

Только сейчас со всей ясностью она поняла, что ее брак с Марьяном был бы бессмысленным. Просто нонсенсом. Она уже давно отдалилась от него на очень далекое расстояние. Его странная, анемичная, болезненная любовь была слишком слабой связью между ними. Их физическая близость не вызывала больше ни порыва, ни восторга, ни забвения, да и, пожалуй, Анна уже не испытывала в ней существенной нужды. Не была она и результатом привычки, а лишь тем, чем они старались замаскировать от самих себя глубокие органические изменения в своих чувствах. Да, не только в ее чувствах, потому что Анна, хотя и не имела на то никаких поводов, была уверена, что и в нем какие-то изменения должны были произойти. Она не могла верить в заклинания человека, которому не хватало силы воли, чтобы бороться за угасающее счастье, а он упорно твердил, что без нее жить не сможет.

«Нет-нет… — мысленно повторила она, — я свободна для себя и для Литуни. И так уже будет всегда…»

За окнами простиралось пустое, холодное и белое как снег ее будущее. Какая-то болезненная грусть, какое-то безграничное одиночество, а потом старость…

«Лежу тут, как бревно, выброшенное на пустынный берег, никому не нужная», — говорила тетушка Гражина.

Анна встряхнулась:

— Это богохульство, богохульство по отношению к моей дорогой крошке. Нет, я никогда не узнаю такого страшного чувства, ни я, ни она.

Она наклонилась над кроваткой и всматривалась в Литуню. Они вдвоем, и этого достаточно, вполне достаточно. И никогда не расстанутся, никогда не будут чужими. Литуня, конечно, вырастет красивой девушкой и будет пользоваться большим успехом, а потом выйдет замуж за какого-нибудь толкового обычного парня. Обычного. Боже упаси, за какую-нибудь знаменитость или выдающуюся личность. Уж Анна сумеет выбрать ей мужа — трудолюбивого, энергичного, здорового, веселого, может быть, даже немного безапелляционного и резкого. Пусть даже будет капельку деспотичный, но главное — такой, который знает, чего он хочет, такой, который жил бы для дома, для жены и детей, а не для чего-то там общего, общественного или метафизического…

От взгляда Анны девочка зашевелилась и, разбуженная, села, улыбаясь и протягивая розовые ручки, но тотчас же упала на спину и стала ладошками протирать глаза.