– Извините. Я в самом деле растерялся. Меня зовут Оливер Ватсон. Это на нас, простаков с востока, Голливуд так действует. Я, знаете, не привык каждый день иметь дело со звездами, а тем более наступать им на ноги.

– Не расстраивайтесь. Мой отец, когда был здесь последний раз, встретил в павильоне Джоан Коллинз и сказал ей, что она очень похожа на его знакомую учительницу воскресной школы из Небраски. Я впервые видела, что Джоан онемела. А он похлопал ее по спине и пошел дальше.

– Может, и мне следовало бы поступить так же? Но в вас я не нахожу сходства с учительницей воскресной школы.

«Скорее с соседской девчушкой, – подумал Олли, – изумительно красивой девчушкой».

Его заинтриговали ее пламенно‑рыжие волосы. Судя по матово‑белой коже, это был их естественный цвет.

– Вы тоже не похожи на человека из рекламного бизнеса. Скорее на кого‑то из нашего сериала.

Шарлотта рассмеялась, и Олли понял, что делает она это часто. Она была легка в общении, лишена манерности или аффектации, характерной для людей ее круга.

– Боюсь, что вы ошибаетесь.

– Кстати, а как вы здесь оказались?

Кругом толпилось множество ее знакомых, ей махали, слали воздушные поцелуи, подавали знаки, но Шарлотте, казалось, нравился разговор с Оливером.

– У пас в агентстве кто‑то заболел, и меня послали на замену. Я узнал только в последний момент, но не жалею, что приехал.

Вдруг Олли почувствовал себя неловко:

– Мисс Сэмпсон, я вас задерживаю? Думаю, здесь множество более важных людей, с которыми вам надо поговорить.

– Я уже заплатила свои долги. Я пришла рано, выпила бокал шампанского и поцеловала президента телекомпании. Чего они еще могут хотеть? Чтобы я сплясала? Не выйдет. Я сейчас не на работе. И мне нравится с вами разговаривать. Это гораздо приятнее, чем беседы с неврастеничными звездами, программы которых теряют популярность.

Однако о ее программе этого сказать было нельзя. Шарлотта в тот год была кандидатом на приз «Эмми», правда, не получила его, и Оливеру было тем более неловко, что он ее не узнал с первого раза.

– А чем вы занимались в Лос‑Анджелесе, с тех пор как приехали?

– Работал, работал и еще раз работал... Устраивался... Честно говоря, я пока ничего не видел, кроме моего дома и офиса.

– Это не слишком весело. А ужинать куда‑нибудь ходили?

– Еще нет, разве что один раз, с детьми. Мы поехали в «Хард‑рок кафе», им там очень понравилось. А я почувствовал себя четырехсотлетним стариком и чуть не оглох.

Шарлотта засмеялась. В самом деле там тяжело было разговаривать, но все равно это кафе ей нравилось. Интерьер был оформлен необыкновенно. Она особенно любила разглядывать старый автомобиль Элвиса Пресли, словно проломивший потолок. К Шарлотте тогда возвращались воспоминания детства.

– А в «Спаго» вы еще не были?

– К сожалению, нет.

– Надо нам будет как‑нибудь сходить.

Олли подумал, что это лос‑анджелесский вариант нью‑йоркского «Давайте как‑нибудь вместе поужинаем», и не отнесся к ее словам серьезно.

Потом она с заинтересованным видом спросила:

– Сколько лет вашим детям?

– Дочери шестнадцать, а сыну десять, и еще одному сыну, который остался на востоке, восемнадцать.

– Неплохо, – улыбнулась она как бы с легким сожалением. Олли ей в самом деле нравился. – А сколько жене?

Шарлотта взглянула ему в глаза, и Олли рассмеялся прямоте ее вопроса.

– Вообще‑то сорок два, но мы в разводе.

Он имел право так сказать. Документы должны были быть готовы через восемь недель, а в его сердце все нити, связывавшие его с Сарой, порвались.