Олли вдруг посерьезнел. Сара никогда еще его таким не видела.

– Думать тут абсолютно не о чем. Ты замужняя женщина, у тебя трое детей. Ты никак не можешь уехать за двести миль отсюда и бросить нас, это ясно как день.

– Это не так ясно. Не упрощай, Олли. А если мне это в самом деле необходимо?

– Ты потакаешь своим прихотям.

Он открыл дверцу, сел за руль и, когда рядом села Сара, устремил на нее взгляд, полный новых вопросов.

– Как ты думаешь оплачивать свою учебу – или ты рассчитываешь, что я буду содержать в Гарварде вас обоих, тебя и Бенджамина?

Нелегко было бы оплачивать учебу в университете одного ребенка, не говоря уже о двух, когда туда отправится и Мел. Поэтому перспектива расходов еще и на аспирантуру Сары казалась Оливеру полным абсурдом. Но Сара заранее это предусмотрела на случай, если ее примут.

– У меня еще остались деньги, завещанные бабушкой. Я из них брала только на новую крышу, а остальное не трогала.

– Я думал, что эти деньги предназначены детям. Мы же договорились, что они неприкосновенны.

– Может, для детей важнее, если их мать сделает что‑то путное в жизни, например, напишет какую‑то вещь, которую им будет интересно прочесть, или своей работой принесет людям добро, сделает что‑то полезное.

– Прекрасная идея, но, честно говоря, я думаю, что твои дети предпочли бы иметь маму, а не литературный идеал, – с горечью заметил Оливер.

Они проехали небольшое расстояние от ресторана до дома. Олли припарковал машину и, съежившись, по‑прежнему сидел за рулем.

– Ты ведь уже решила, да? Ты намерена это сделать, не так ли, Сарри?

У него был такой грустный голос, а когда он повернулся, чтобы взглянуть на нее, Сара увидела в его глазах слезы и поняла, что они не от мороза и ветра, а от ее слов.

Глаза Сары тоже были влажные. Она задумалась, глядя на снег, а потом повернулась к нему.

– По‑моему, Олли, мне это необходимо... Я не знаю, смогу ли объяснить... Но мне необходимо. Это не продлится долго, обещаю тебе... Я буду работать, не щадя сил, чтобы закончить быстрее.

Но это были пустые слова. Оба знали, что интенсивная программа рассчитана на два года.

– Как ты можешь так поступать?

Он хотел сказать «со мной», но это бы прозвучало слишком эгоистично.

– Мне это необходимо, – шепнула Сара.

Сзади них остановилась машина, и свет фар осветил их лица. Сара увидела, что по его щекам текут слезы, и единственным ее желанием в тот момент было обнять его.

– Извини... Я не хотела тебе теперь говорить... Я хотела сказать после Рождества.

– А какая разница?

Он глянул назад, на Бенджамина и Мелиссу, выходивших из другой машины, а потом снова посмотрел на жену, которую ему предстояло потерять, которая покидала их надолго, быть может, навсегда, хотя сейчас и убеждала его в другом. Он знал, что все уже теперь будет по‑другому. Они оба это знали.

– Что ты собираешься сказать им?

Дети непринужденно болтали и ждали, когда родители выйдут из машины. Сара поглядела на них, чувствуя на сердце камень.

– Еще не знаю. Давай дождемся конца праздников. Оливер кивнул и открыл дверцу, другой рукой торопливо вытерев слезы, чтобы дети их не увидели.

– Привет, папа. Как поужинали?

У Бенджамина было прекрасное настроение; Мелисса, длинноногая, с длинными светлыми волосами, тоже улыбалась. Она еще была в гриме. У них была репетиция в костюмах, и Мел осталась ею очень довольна.

– Замечательно, – ответила за мужа Сара, радостно улыбаясь. – Это очень милое заведение.

Оливер посмотрел на нее и подумал, как она может вообще говорить с ними, как может притворяться и смотреть им в глаза. Может, он каких‑то ее черт не знал или не хотел знать?

Он вошел в дом, пожелал детям спокойной ночи и медленно стал подниматься по лестнице, чувствуя себя усталым и лишенным иллюзий стариком.