— А, — сказал худущий, — зародыш явился! Из молодых, да ранний!

— Заткнись, Сява! — одёрнул его отец. — Поговори, моментом отсюда вылетишь.

— Я не вылечу, я — корова!

— Вот и будешь летающая корова!

— Не-не-не, — пьяно протянул парень. — Вам тогда некого доить будет. Я вам нужен! Наш милый Вадик не любит чёрной работы! Чёрную работу должен делать Сява!

Лёшке было противно, что этот пьяный говорит так о Вадиме. Рядом с Вадимом и отец выглядел жалко, казался не таким уж красивым и богатым, а этот и вовсе в драном свитере, с испитым отёчным лицом.

— Поговори! Поговори! — сказал отец. — Тебе Вадим покажет, где раки зимуют.

— Мне? — засмеялся парень. — Мне никто ничего не покажет. А твой Вадим тем более! Интеллигенция тухлая! Он же всех дрейфит… Теперь вот зародыша этого испугался! Боится, что зародыш…

— Заткнись! — закричал отец и, выскочив из-за стойки, схватил Сяву за шиворот, но почему-то выталкивать из бара не стал, а несколько раз ударил его по лицу. И Сява вдруг пьяно заплакал.

Лёшка чуть в обморок не упал. Отец, такой сильный, бил этого противного, но слабого парня по лицу. Тренер всегда говорил, что поднять руку на того, кто слабее тебя, — этому нет названия, а драться можно, только защищая другого и если нет иного выхода. В самом крайнем случае.

— Папа! — закричал Кусков.

— Чего тебе? — Отец отпустил Сяву, и тот как мешок рухнул в кресло у столика.

«Как ты мог!» — чуть не сказал Лёшка. Отец больше ему не казался таким великолепным, как прежде. У него было хищное лицо, хитрые маленькие глаза и пухлые руки, покрытые рыжей шерстью. «Как это я не замечал, что у него такие отвратительные руки!» — подумал Лёшка.

— Чего тебе? — повторил отец. Он говорил это совершенно спокойно, словно ничего только что и не произошло. И поэтому Лёшка сказал другое:

— Ма… Мать если придёт, скажи, пусть меня не ищет, я в спортивно-трудовые лагеря уехал.

— Уже прибегала. — Отец поправил на руке золотой перстень с печаткой. — Я ей сказал, что нынешнюю ночь ты у меня был. Соку хочешь? — И отец протянул Лёшке стакан с его любимым апельсиновым, но мальчишка глянул на его веснушчатую короткопалую руку и сказал:

— Нет.

Сява вытирал пьяные слёзы. И Лёшке было противно, что взрослый мужик плачет, и одновременно жалко его.

Крепкая рука отодвинула Лёшку в сторону.

— Здравствуй, Ваня! — на стойку облокотился Вадим.

«Ну, сейчас он даст отцу! — подумал Лёшка. — Сейчас он ему покажет!»

— Привет! — ответил отец, и Кусков заметил, как забегали у него глаза.

«Ага! — подумал он злорадно. — Ты только и можешь, что пьяных бить, а вот Вадим тебе сейчас объяснит самому, где раки зимуют».

Но Вадим не обратил внимания на плачущего Сяву и всё тем же угрожающе-ласковым голосом спросил:

— А скажи мне, Ваня, как ты обошёлся с деньгами, что я тебе дал?

— За плёнку, что ли? — спросил отец. — Как велел, так и обошёлся.

— Именно?

— Мне кусок, ему кусок…

— Сява, — спросил Вадим, — сколько он тебе дал?

— Сто колов, — ответил тот.

— Ну вот! — закричал отец. — Всё по-честному.

— Тихо! Тихо! — сказал Вадим.