— То есть? — не понял директор.

— Да у вас всё кафе да ванны… А кто будет землю пахать? Сколь в ваших домах этажей?

— Пять.

— От земли высоко! Станут эти вот детишки заботу об ней иметь?..

Тут все загалдели, стали между собой ругаться, спорить…

— Робята! Робята! — закричал дед Клава. — Дайте я скажу! Дайте мне…

Он вышел к столу, снял шапку.

— Со слезами прощаюся я с этим местом! — закричал он и поклонился своему дому. — Здесь мы жили, здесь войну страдали, здесь помирать собирались, да вот не пришлось… Не в моих силах жить здесь одному! — крикнул он. — Нас ведь тут осталось две семьи. А деревня наша на полях как бельмо и простору тракторам не даёт! По преклонности возраста жить одни мы здесь не можем… Но деревню мне жалко! Ох как жалко…

Он вытер глаза шапкой.

— Но я прогресс понимаю… Эх! — закричал он. — Чего там — ломай!

Мелькнул красный флажок. Бульдозеры взревели, натянулись тросы, которыми были оплетены избы. Машины дёрнули.

Изба деда Клавдия застонала, заскрипела. Покосилась и поехала в сторону драночная крыша, вся позеленевшая от молодого мха.

— Стой! — вдруг закричал дед Клавдий. — Стой!

Он сунулся прямо под гусеницы бульдозера.

— Куда! — закричал водитель.

— Никак переселяться раздумал! — ахнула в толпе какая-то женщина.

— Дак уж избу-то совсем порушили.

— Ты что, с ума сошёл? — кричал бульдозерист.

Но старик его не слушал, он шустро перемахнул через натянутые тросы и, схватившись за край наличника, стал отрывать его от стены, уже низко наклонившейся над землёй.

— Ты что под машину лезешь! — ругался на деда бульдозерист.

— Ой! — охнули в толпе. — Никак наличники сымает.

— Готовы всю избу в новую квартиру перетащить! — фыркнула какая-то девчонка, старше Лёшки.

— Крохобор, — подтвердил парень, что стоял рядом с ней, и тут же получил такой звонкий подзатыльник от мужика в зелёной шляпе, что даже наклонился. — Ты чё!

— Ничё! — ответил мужик. — Помалкивай, сопля немеренная, кишка тонка стариков учить.

— Ага! Больно здоровый выискался…

— На тебя здоровья хватит!

Лёшка смотрел, как суетливо, неловко отдирает старик наличники. Сыпалась краска, скрипели и ныли гвозди.

Пожилой тракторист вылез из машины, подал старику топор, а сам, закусив папиросу, стал отдирать резное украшение ломом. Дед Клавдий махнул топором раз, другой, да всё не в лад, всё мимо.

— Эх, — вздохнули в толпе, — ведь первый в наших местах плотник, а тут будто век топора не держивал…

— Поглядел бы я, как ты своё жилище рушить будешь, — сказал мужик в зелёной шляпе.

— А я что, не деревенский? Мы в посёлок только прошлым годом переехали…

— Ты молодой…

Дед Клавдий оторвал два наличника, отнёс их в сторону. Красивые резные доски оказались такими большими, что дед их едва тащил.

Ему помогли уложить их на землю. Лёшка посмотрел, как нелепо они лежали на траве.

— Ну всё, что ли? — торопили бульдозеристы.

— Счас, счас, — суетился старик. — Это ведь память, отец мой резал перед империалистической…

— Да куда ж ты их денешь?

— На балкон! Мне балкон в квартире даден.