— За дело, Перла. Ты всего не знаешь. И я, дурак, не знал. Так что отвали. Оформляй меня, как положено, и давай, домой иди.

— Да я-то оформлю, за это можешь не переживать. Но пока мамита не внесла за тебя залог, посиди-ка один в камере и подумай, с чем ТЕПЕРЬ придется иметь дело Дженни и ее сыну после твоей дебильной выходки!

Перла вихрем вылетела из камеры и шарахнула что есть сил зарешеченной дверью, впрочем, и не подумав запереть ее. Она понеслась прочь из участка, я, само собой, тенью следом. Джейсон явно что-то хотел сказать ей, но проявил завидную сообразительность и, захлопнув рот, убрался с дороги моей сладкой разъяренной фурии. Сахарочек заскочила за руль, но через пару секунд осознала, что ключи по-прежнему у меня, и молча перебралась на пассажирское. Я мешкать не стал, завел двигатель и повез нас домой. Она сидела отвернувшись к окну, вся такая напряженная, что, когда я осторожно положил ладонь на ее колено, подъезжая к дому, меня реально слегка шарахнуло током. Мы в унисон резко вдохнули, пораженные общим разрядом, и это спустило ту самую пружину, что натянулась в моей девочке. Она посмотрела на меня как-то так щемяще, ее губы задрожали, а глаза заблестели от подступивших слез.

— Почему все так, Рауль? — со всхлипом спросила она. — Почему? Они же могли бы… Они были такие… Дышали друг другом, насмотреться, наговориться не могли, слипшиеся, словно сиамские близнецы. Если у них не вышло…

И она разрыдалась горько-горько, потянувшись ко мне беспомощно. Так, что я на мгновенье реально запаниковал. Когда твоя женщина плачет вот так, то ощущение, будто тебе кишки углями кто набил и сердце тянет из груди прямиком сквозь поломанные острыми осколками ребра. И мало этого, так еще и слова ее… Как до моих чуть коротнувших от ее слез мозгов дошло, о чем Перла…

Нет! Нет-нет-нет! Детка, не примеряй чужие ошибки и несчастья на нас! У нас такого не будет! Потому что я никогда не собираюсь отпускать тебя. Да, мне, может, и не прочувствовать по-настоящему то, что творилось на душе у сержанта. Никому не понять, кто сам эту шкуру не примерил. Но все равно. Я эгоист, сахарочек, гадский эгоист. Я бы держался за тебя. Я бы боролся. Нет во мне, выходит, благородства. И я плевал на него. Я. Бы. Держался. За. Тебя.

Я сцеловал соленые ручьи с ее щек. Я забрал Перлу из машины, неся перед собой бережно и нашептывая ей на ухо всякую утешительную фигню. Я усадил ее на тумбу в ванной и принялся неторопливо раздевать, касаясь обнажаемой золотистой кожи губами, но совсем не дразня, не призывая ее желание. Скинул шмотки сам и настроил воду. Завел ее под теплые струи и долго стоял, просто прижавшись к ней, оглаживая плечи и обнимая.

Нам сейчас не нужно жара, истинное тепло в этот момент важнее.

А когда она перестала вздрагивать и всхлипывать, вымыл ее. Неторопливо, обстоятельно следуя линиям покорившего меня роскошного тела. Вылепил, изгладил все изгибы, сверху донизу. Встав на колени, не пропустил ни один аккуратный пальчик на ее ногах. Проследил линии стройных лодыжек и бедер. Терся губами и щеками о ее живот, чутко ловя тот момент, когда ее дыхание начало меняться, а тело стало отпускать окончательно тревожное напряжение. И только когда вытирал уже Перлу, закутав в мягкое полотенце, заговорил.

— У нас будут свои ошибки, сахарочек. Будет всякое. Жизнь, блин, не чертово Рождество с подарками каждый день. Но чего у нас точно не будет, так это долбаных прощаний. Ни по какой, мать его, причине.

— Ерунду говоришь, — улыбнулась Перла в мою грудь, и за это стал горд собой как чокнутый индюк. — Невозможно жить без прощаний.