|
— Вы, должно быть, главный смотритель Шоумс? Когда толстяк повернулся ко мне, я представился: — Я мастер Шардлейк, адвокат семьи Кайт. Шоумс посмотрел сначала на меня, потом на Кайтов. — Каким образом вы можете позволить себе адвокатов, если вы даже не в состоянии оплачивать мои счета? — агрессивно спросил он. — Я назначен судом прошений. — А-а, — фыркнул главный смотритель. — Адвокат бедняков! А по оснастке не скажешь, — добавил он, явно намекая на мою богатую одежду. — Вот именно, — резко ответил я, — адвокат, который может опротестовать в суде выставляемые вами счета и поставить вопрос о неправильном лечении. Это случится завтра, если то, что я увижу здесь сегодня, мне не понравится. Шоумс поглядел на меня своими глубоко посаженными поросячьими глазками. — За мальчиком трудно ухаживать, он… — Он нуждается только в питании, — проговорила Минни. — И чтобы кто-то набрасывал ему на плечи плед, когда он падает на пол. Женщина повернулась ко мне. — Здесь так холодно, а этот негодяй отказывается развести огонь. — Огонь стоит денег! Я повернулся к Кайтам. — Мне хотелось бы увидеть Адама. — Мы как раз собирались к нему. — Отправляйтесь к нему, если угодно, только вы от него все равно ничего не добьетесь. Толстяк буравил меня взглядом, и я понял: для этого человека Адам Кайт — всего лишь досадная помеха, и он не будет сожалеть, если тот отдаст Богу душу. Не пожалеет об этом и совет, у которого станет одной проблемой меньше. — А потом, мастер Шоумс, — сказали, — мне хотелось бы побеседовать с вами. — Что ж, идите. Меня пока ждут другие дела. Нас отвели к еще одной зеленой двери. Она была заперта. Шоумс отпер ее и заглянул в палату. — Он в вашем распоряжении, — проговорил смотритель и удалился. Я вошел следом за Дэниелом Кайтом в светлую комнату со стенами, выбеленными известкой, и частично открытыми ставнями на окнах. Как и говорила Минни, здесь царил пронизывающий холод, а также невыносимо тяжелый запах — смесь нечистот и немытой кожи. Из обстановки в палате была лишь низенькая кровать на колесиках и стул. Обратившись лицом в угол, на коленях стоял мальчик-подросток с грязными черными волосами и что-то бормотал себе под нос. Слова текли так быстро, что их смысл было трудно уловить. — Каюсь в моих грехах, каюсь… Послушай меня, пожалуйста… Послушай, во имя Иисуса… На мальчике была рубашка с пятнами от пищи и кожаный джеркин.[8] Его колено охватывала железная скоба, от которой тянулась цепь к металлическому кольцу в полу. Минни подошла к мальчику и положила руки ему на плечи, но он этого даже не заметил и никак не отреагировал. — Цепь нужна для того, чтобы он больше не сбегал на церковные дворы, — пояснил Дэниел. Он не приблизился к сыну, а стоял неподвижно, повесив голову на грудь. Я набрал в грудь воздуху и подошел к Адаму. Он был широкоплеч, но очень худ. Я присел и заглянул ему в лицо. Это было жалкое зрелище. Возможно, когда-то мальчик был красив, но сейчас на него было страшно смотреть. Брови вздернуты вверх в гримасе страдания, широко раскрытые, словно от ужаса, глаза невидящим взором смотрят в стену, с губ вместе со слюной срываются сбивчивые слова: — Скажи мне, что я спасен! Яви мне милость свою! Он на мгновение умолк, будто к чему-то прислушиваясь, а затем воскликнул с еще большим отчаянием: — Господи! Прошу тебя! — Адам, — умоляющим голосом позвала его мать. |
