— А ты знаешь, как я боюсь? — обхватываю ее лицо и смотрю в эти невыносимые зеленые бездны, в которых утонул так давно и безвозвратно. Оглаживаю щеки и подбородок, обожаю каждым касанием.

— Разве? — такая хрупкая трепетность в одном слове. Такая огромная и беззащитная надежда на все. На меня.

— До потери рассудка, — провожу по ее губам своими, млея от удовольствия. — Так что мы в равном положении. Хотя нет. У тебя есть власть принять окончательное решение. А я могу лишь надеяться и пытаться убеждать.

— Тогда убеждай, — Василиса отстраняет меня, заставляя отпустить, и проворачивает снова свой фокус с обнажением, отшибший мне все мозги в доме Лесиных родителей. И, несмотря на повторение, он срабатывает так же эффективно. Скажу больше, он будет срабатывать и через сто, и через тысячу раз. Ее грудь на свободе, но только лишь на мгновенье, потому что мои руки тут же дерзко примагничиваются к ней. Сопротивляться бесполезно, останавливать бессмысленно. Это наша чертова гравитация, один из неоспоримых законов вселенской чувственной физики, и кто я, нафиг, такой, чтобы спорить с этим?

Моя нежность никуда не испаряется, просто временно уступает место иссушающей жажде, копившейся так долго. Касание губ легкое, но при этом оглушающее похлеще удара дубиной и срывающее все тормоза. Я больше не хочу пробовать, желаю упиться в хлам, и, судя по жадности Васькиного ответа, я здесь не один такой. Ее ладонь обхватывает мой затылок, будто она не меньше меня желает удостовериться, что никуда я уже не денусь. Вторая рука блуждает по мне повсюду: плечо, грудь, спина и даже торопливо соскальзывает на задницу, будто еще не может определиться, где ей остаться, или просто торопится исследовать все и сразу. И да, я наглая похотливая скотина, потому что ловлю ее руку и опускаю на мой стоящий колом член. Не сдерживая долгого стона, бесстыдно толкаюсь, продолжая удерживать. И получаю за это то ли награду, то ли наказание, когда Василиса сильно и уверенно сжимает пальцы, стискивая меня сквозь ткань. Ткань, мать ее, которая до сих пор почему-то между нами! Впившись в губы Василисы, требую полного доступа, тут же дергаными движениями расстегивая ее джинсы. Василиса не просто поддается и впускает мой язык, а вытворяет своим что-то безумное, отчего я уже не знаю, мы все еще целуемся или уже откровенно трахаем друг друга ртами. Когда мои пальцы касаются обнаженной кожи ее живота, Василиса всхлипывает и, вздрогнув, поджимает мышцы, и я беспрепятственно соскальзываю вниз, туда, куда мне уже невыносимо нужно, тут же находя ее обжигающе влажной. И не думая тормозить, погружаю пальцы в ее мокрую тесноту, атакуя при этом рот без всякой жалости. Как бы грязно и пошло это не звучало, но мне просто жизненно необходимо быть глубоко в ней повсюду, всеми возможными способами. Василиса вскрикивает, разрывая наш поцелуй и ударяясь головой о стену позади себя. Надавливаю, упиваясь горячей пульсацией ее естества, и сжимаю предельно отвердевший сосок, получая в вознаграждение ее новый всхлип, перерастающий в стон, и отчаянное выражение ее раскрасневшегося лица, когда она погружается в собственное наслаждение. Не даю ей передышки, ускоряюсь, ласкаю и потираю, не сводя с нее глаз. Василиса уже не оглаживает мое тело, а просто судорожно цепляется, словно боится упасть, но я-то знаю, что не дам ей этого сделать. А вот взлететь — это пожалуйста, сколько угодно. Ее дыхание все беспорядочней, вскрики все чаще и громче, она мотает головой и сильно зажмуривает глаза. Потом неожиданно умоляюще подается ко мне в поисках поцелуя, но я даю ей лишь краткий, быстрый и жадный контакт, и резко отстраняюсь, потому что уже ощущаю сокращение ее мышц. Она судорожно выгибается, насаживаясь на мои пальцы еще больше и заставляя мой член возненавидеть их за это. Вот он — этот кратко-бесконечный момент ее взлета, за новое повторение которого я теперь хочу жить и с легкостью готов сдохнуть.