Поймав действительно качавшиеся на воде сланцы, я постояла, глядя на море и подставляя свое пылающее от стыда и злости лицо ветру. Да сколько же это будет продолжаться? Неужели нормально жить и общаться я смогу только вдали от дома, а стоит вернуться, и Арсений постоянно будет появляться адским видением, портить любой хороший момент и распугивать всех вокруг? Что мне с этим делать?

Ты и так уже сделала — не расхлебаешь, отозвалось у меня внутри. И так-то было хреново, так еще и усугубила тогда все той ночью. И самое ужасное, что я могла сколько угодно сожалеть, что она — эта самая ночь — была, но вот о том, что во время нее произошло, сожалеть при всем желании не выходило. Могла злиться, ненавидеть, что забыть ни одной секунды не могу, но только не жалеть.

ГЛАВА 14

Арсений.

С самого момента, как Шон с чрезмерно озабоченным видом уселся рядом со мной и мы стартанули со спота, он не замолкал ни на минуту. Такое чувство, что он целенаправленно втягивал меня в совершенно бессмысленный сейчас разговор, пытаясь довести меня до окончательного бешенства. Хотя, о чем это я. Естественно, целенаправленно. Во-первых, Шон никогда не страдал ранее привычкой чесать языком не по делу просто для заполнения эфира, а во-вторых, его цепкий пристальный взгляд (после того как они с Рыж застали нас с Василисой в момент обострения на пляже) никак не вязался с показной общей расслабленностью. Я терпел сколько мог, коротко угукая и кивая, почти молясь, чтобы друг унялся и прекратил эту долбаную психоатаку. Но Шон проявил свойственную его характеру настойчивость и целеустремленность, теперь задавая такие вопросы, на которые требовались более развернутые ответы, нежели невнятное мычание. Рассуждал с заумным видом о зрелищности и безопасности олдскульных труков по сравнению с молодыми адреналинщиками, так и норовящими бахнуть сложный трук в анхукте. Да еще и настойчиво спрашивал моего мнения о каждом, как будто не говорили об этом уже раз сто раньше! И тут меня прорвало. Резко уйдя в обочину, я нажал на тормоз.

— Да какого же хрена! — рявкнул, разворачиваясь к Шону, невозмутимо смотрящему на меня. — Это ты ведь нарочно, да?

В ответ тот лишь поднял одну бровь, глядя прямо в глаза.

— Если хочешь спросить — прямо спрашивай!

— И о чем я должен спросить, по-твоему? Почему с того момента, как вы встретились с этой загадочной Русалкой, ты как не в себе? Или почему она чуть шею себе не свернула и косоглазие не заработала, стараясь делать вид, что на тебя не смотрит, но при этом не пропуская ни движения? Могу еще поинтересоваться: с каких это пор ты стал на друзей бросаться и на женщин рычать?

— Бросаться? Да ему руки переломать надо, дебилу! Потащил Ваську в воду холодную! А ей нельзя, у нее… проблемы… короче… потом, — последние слова я, смутившись, пробормотал почти под нос.

Я чуть сгоряча не ляпнул про ее прежнюю болезненность и вечные простуды. Про то, что чихать раньше начинала от любого сквозняка или посидев со своим дурацким альбомом на берегу с вечно отсутствующим взглядом. Всегда чертовски хотелось знать, где же она витает, если не видит и не чувствует, что тупо промерзает. А еще этот ее велик идиотский, на котором задницу морозила в любое время года. Вечно возвращалась с прогулок с почти синими губами и еле разгибающимися побелевшими пальцами. Если честно, злился тогда и на Марину. Почему она, на хрен, считала, что зимой, когда город пустой, эти дурацкие Васькины прогулки на велике безопасны?

Продолжалось все, пока я не прекратил это, расхренячив долбаную железку с колесами, якобы случайно переехав отцовской машиной, которую тот мне частенько доверял выгонять из гаража, еще до получения прав.