Мы в восемь рук хлопотали у стола и мангала, распространяющего запахи, от которых рот моментально наполнялся слюной, и даже слегка кружилась голова. Я сейчас, наверное, понимала состояние «ямы желудка»: на свежем морском воздухе, стоя практически босыми ногами на еще прохладном песке и отворачиваясь от жаркого при этом солнца, я чувствовала нагулянный зверский аппетит и тайком таскала то неровно отрезанный кусочек сыра, то редиску, то выхватывала из-под ножа Жени очередной стебелек темно-зеленого до синевы укропа или пряной, бьющей в нос своим резковатым ароматом кинзы.

— Кстати, а я все спросить хотела, откуда все эти ваши клички, ну, например, почему Седой-то? Разве у него есть седина?

— А это не из-за волос, — ответила крутившая рядом со мной лаваши Света. — Я тоже спрашивала у своего. А он говорит, Шон сказал, что когда они познакомились, у Арсения глаза были такие… как пепел седой, светло серый. Так и прилепилась кличка — Седой и Седой. — А я в этот момент покрылась холодным потом, ведь знала же, что такими серые глаза Сени становятся в моменты бешеной ярости. Господи, он что, дрался с Шоном? А Света тем временем продолжала: — Мой — Манки, потому что его первый кайт был именно этой фирмы. Серега — Авангард, потому как его магазин так называется, Макс — Экстример, любит полихачить, Директор, так просто потому что он директор в своей компании, так что по-разному клички прилипают. На вот, заверни все эти лавашики в целлофан и пошли, я тебя пофоткаю, а то все ты кого-то, а сама так и не засветилась на песочке.

Время летело незаметно, и потихоньку начали выходить на берег наши, первой вернулась довольная Машка, которая тут же полезла таскать со стола вкусняшки и начала тоненько повизгивать над казанком с «наконец-то полезной», как она выразилась, едой. Затем накатались профи. Арсений по-прежнему вытворял что-то совершенно сумасшедшее у самой кромки пляжа. Но я старательно смотрела куда угодно, лишь бы не потянуться опять к фотоаппарату, чтобы продолжить кадр за кадром составлять собственный альбом персонального наваждения. В какой-то момент я почувствовала, что почва уходит из-под ног, и завизжала пойманным за хвостик поросенком. Народ захохотал, а Геша, незаметно подкравшийся сзади, подхватил меня на руки и понес к воде с криками:

— Светик, фоткай с раскадровкой. Ща я Русалку в море выпускать буду.

Я в поисках опоры вынуждена была обхватить его шею.

Но не успел он дотащить меня до мокрого песка, как сбоку раздалось требовательное рычание:

— Геша, прими кайт.

Обернувшись, молодой человек еле успел отпустить меня, как ему в руки практически воткнулся огромный мокрый змей, чуть не завалив ничего не понимающего парня. Тот обнял сердито шелестящего на ветру змея и, немного отойдя от воды, уложил взбрыкивающее строптивым жеребцом снаряжение на песок.

Все веселье сползло с меня как опавшая пена для ванны, когда я увидела Арсения, шагающего к нам и буквально испепеляющего обоих бешеным взглядом. Казалось, сейчас он начнет дымиться, и его гидрик оплывет и сползет лохмотьями, как в фильме ужасов. У меня все мышцы свело до одеревенения в ожидании неминуемо надвигающейся катастрофы в его лице. Вот сейчас точно разразится тот самый отвратительный скандал, в которых мой сводный братец всегда был профи. Ярость, бушующая в глазах Арсения, будто перетекла в меня, рождая не меньшую ответную злость, и я решительно шагнула вперед.