Пока он писал, у него было чувство, с каким благодарят за подарок, который, вообще-то, не понравился, благодарят, чтобы поскорей забыть об этом.

На конверте он написал имена родителей и Марианны.

После Сан-Франциско мир превратился в сплошное море. Теплоход «Боневилле» был крохотным зернышком, качающимся на огромных ленивых волнах. Горма поставили на ночную вахту с первым штурманом, что само по себе было необычно. Но он вскоре понял, что с алкоголем на борту не все обстоит благополучно. Поэтому его, двадцатитрехлетнего новичка, и предпочли ветерану с затуманенными ромом мозгами. Первый штурман был осмотрительный человек с колючим взглядом. Ему вряд ли было больше тридцати пяти.

Горму нравилась ночная тишина и вахты на корме или на мостике. Погода благоприятствовала плаванию, небо было усыпано звездами. Горм приносил в кубрик и в свой сон весь небесный свод. Первую неделю это звездное небо было самым главным в его жизни, во сне и наяву. Он решил, что, как только окажется на берегу, обзаведется литературой по астрономии.

В кубрике Горм старался держаться незаметно. Здесь царили трое матросов из Роттердама, столкновений с которыми, как выяснилось, избежать было трудно. Они пользовались новичками в качестве слуг и мальчиков для битья. Горм не привык к подчинению такого рода и потому часто попадал впросак. Когда один из роттердамцев велел ему убрать блевотину после ночной попойки, он повернулся и ушел, не сказав ни слова.

Он получил по уху так, что у него почернело в глазах, и его пинками загнали обратно в кубрик с ведром и тряпкой. Горм понял, что никуда ему не деться. Жизнь на корабле не ограничивалась только звездным небом. Ему еще никогда не приходилось подтирать блевотину, даже свою собственную, и потому теперь он по-новому взглянул на свой поступок.

Ночью, на вахте, штурман обратил внимание на его синяки и царапину в углу рта.

— Это за то, что я отказался подтереть блевотину в кубрике.

— Парни из Роттердама?

— Да.

— Они спишутся с судна перед следующим рейсом из Сан-Франциско, продержись, пока мы будем идти через Тихий океан. Тебе не поможет, даже если я возьму тебя под свою защиту. Они только станут действовать более изощренно.

Горм старался подчиняться правилам, царившим на борту. Мальчишка начал понемногу разговаривать с Гормом и даже подарил ему фотографию полуодетой женщины, вытянувшей губы трубочкой; ее розовые трусики спрятались между пышными ягодицами. Горм поблагодарил за подарок, однако на переборку его не повесил.

В кубрике он разглядывал лица матросов, прикидывая, с кем из них ему было бы сподручнее сойти на берег. Он уже понял, что не вызывает у них доверия.

Как-то вечером несколько матросов, устроившись на люке перед ютом, сращивали канаты, вязали узлы и обсуждали сварку. Горм присоединился к ним и, между прочим, выразил свой восторг перед звездным небом. И, как оказалось, здорово навредил себе. Он говорил на чужом для них языке. Они стали переглядываться. Матрос по имени Буббен засмеялся. Это заразило других.

— Вон оно что, значит, ты отправился в мир считать звезды! — сказал Буббен, и матросы загоготали, с вызовом поглядывая на Горма.

Из этого эпизода Горм сделал вывод, что на судне нельзя мешкать с ответом. Однако он предпочитал не оказывать сопротивления, если его не били и ни к чему не принуждали. Правда, он плохо представлял себе, что бы он мог сделать, если б такое случилось.

Больше всего он любил ночные вахты с полуночи до четырех утра. Тишина. Никаких голосов. Лицо первого штурмана, когда они в любую погоду, сменяя друг друга, по очереди то наблюдали за морем, то стояли за штурвалом.

Днем матросы чистили и драили судно, отскребали ржавчину, покрывали металл суриком, красили. Горм засыпал, как только его голова касалась подушки. День и ночь слились для него в один переход до места, о котором он знал только то, что о нем было написано в старых школьных учебниках.