Сверху, из люльки, Горм видел только ее груди, скрывавшие нижнюю часть фигуры. Когда она закинула голову вверх, ему показалось, что они парят в воздухе сами по себе.

Он ни разу не встретился с ней на судне, пока не пришел получать деньги перед Малайзией. Склонившись над столом, она что-то исправляла в списке. Энергичные движения. И деньги она выдавала стоя.

— Пожалуйста. Кто следующий? — раздался голос с явным северонорвежским акцентом.

— Горм Гранде. Двести малазийских, — сказал он и встретился с ней глазами.

Она была ненамного старше его. Груди распирали ткань рубашки. Золотые нашивки выглядели внушительно. Его смутила ее короткая юбка. Он почувствовал, что краснеет.

— Так много? Подожди, я проверю, не берешь ли ты лишнего.

— По-моему, там у меня достаточно.

— Господи, никак мы с тобой земляки?

— Возможно. Ты откуда?

— Из Сортланда. А ты?

Он объяснил, злясь на себя, что все еще краснеет. Очевидно, она видела его год рождения, потому что заметила, что ему уже поздно плавать юнгой.

— Со временем я продвинусь по службе, — бросил он и вышел из кают-компании.

Поскольку она обедала в офицерской кают-компании, в следующий раз он увидел ее, уже получая деньги перед Пенангом. Он стоял в очереди последним, поэтому они на некоторое время остались одни.

— У тебя есть планы, что ты будешь делать на берегу? — спросила она.

— Поплыву по течению.

— Трактиры и девочки?

— Ну…

— Здесь не так опасно, как в Порт-Суэттенхэме. Там парни подхватили «трипака», так что пришлось их потом тащить к доктору.

Он смотрел на нее, не понимая, следует ли ему засмеяться.

— Я серьезно. Они просто выли. Как будто писали осколками стекла. Ты был когда-нибудь в Пенанге?

— Нет.

— Я покажу тебе город. Мы возьмем велорикшу.

Горм почувствовал, что от удивления открыл рот.

— Значит, договорились, — сказала она и собрала свои записки.

В кубрике Мальчишки не оказалось, и Горм смог перевести дух. Вскоре он достал свой желтый блокнот. Попробовал описать удивление, которое испытал, стоя перед телеграфисткой. Ведь случилось то, о чем он и помыслить не мог.

Пока Горм писал, блузка телеграфистки стянула его фаллос, и горячее вожделение прогнало все слова.

Он решил, что можно быть писателем, даже если никто не читает то, что ты пишешь. Разве не прекрасно быть тайным и никем не читаемым писателем? Таким, который не нуждается во внимании читателей?

Но прежде всего нужно поскорее испытать все, что только возможно, совершить побольше безумств. Что, собственно, стоит записывать? Что важно, событие само по себе или запись этого события? И нужно ли вообще задумываться о том, что именно стоит описывать?

Почему писатели любят писать об отвергнутой любви и страданиях? Потому ли, что они не знают, как надо писать о настоящей любви? А может, они просто-напросто никогда не испытывали настоящей любви? — думал он. Может, они пишут о своей тоске по ней, так же как и он?

Утром в кубрике после вахты он попытался писать о ней. О своей женщине, своем человеке. Но он слишком устал. Она разбивалась на куски, пока он пробовал описать ее. Но он дал ей имя. Руфь.

Телеграфистка и Горм ехали на велорикше по узкой, извилистой дороге. Черноусый рикша соблюдал приятный темп, держась левой стороны дороги. Время от времени он вытягивал руку, чтобы показать, что ему надо повернуть, не проявляя видимого интереса к сердитым гудкам автомобилей.

На телеграфистке поверх красного бюстгальтера была надета белая майка без рукавов. Бретельки бюстгальтера были видны, и на груди майка просвечивала красным.