— Ты очень красивый, так что берегись, а то тебя живо проглотит какая-нибудь штучка вроде меня. Но это все равно лучше, чем ходить по девкам.

Горм не знал, как ему следует ответить.

— Если ты станешь хвастаться, когда мы вернемся на борт, это обернется против тебя же, — предупредила она.

— У меня нет такой привычки.

— Прекрасно. Я не сомневаюсь. Но хочу довести до твоего сведения, что ты у меня первый юнга.

— Перестань нести чушь, — сердито сказал он.

— Ладно, успокойся, — миролюбиво сказала она. Из-за наступившей темноты и звезд или из-за принятого им решения жить без оглядки, чтобы было что записывать в свой блокнот, он неожиданно спросил:

— Ты веришь в любовь?

Ему показалось, что сквозь свистящее шуршание шин на мокрой дороге он услыхал ее вздох.

— Не знаю. Я выйду замуж, когда спишусь на берег.

Горм понял, что команде известно о том, что он был на берегу вместе с телеграфисткой. Матрос Буббен косился на него и делал грязные намеки. Остальные поддерживали Буббена, так продолжалось от Малаккского пролива до Сингапура.

Там, крепко надравшись в одном баре, Буббен прорычал Горму через стол:

— Кажется, наш салага недавно получил телеграмму?

Матросы переводили взгляд с Горма на Гюнн. Она сидела через два столика от них вместе с механиком и вторым штурманом. Воцарилась тишина. Все слышали, что сказал Буббен. Теперь они ждали от Горма достойного ответа.

Было тепло и влажно. Тонкая белая блузка Гюнн приклеилась к телу. Он вспомнил, как выглядел мир, когда она сняла ее. Лица сидевших за столом вместе с ним тоже способствовали тому, что у него в голове все смешалось. А может, он слишком много выпил. Но только Горм не сумел взорваться, как ожидали матросы, он только закурил сигарету.

— Ты что, оглох? — прогнусавил Буббен.

— Нет. И думаю, тебе лучше заткнуться, — тихо ответил Горм.

— И почему же это мне следует заткнуться? — проревел Буббен.

— А потому! — услыхал Горм свой голос.

Буббен вскочил и встал перед Гормом со сжатыми кулаками, переступая с ноги на ногу.

— Потому, потому, — передразнил он Горма и ткнул его в грудь так, что тот чуть не упал со стула. — А вот посмотрим, чего ты стоишь в армрестлинге, черт подери!

— Слишком неравная партия. Ты — стол комодыч, а я — маменькин сынок.

Парни засмеялись.

Буббен слегка покачивался, потом сдвинул в сторону бокалы и пепельницу, положил руку на стол и вызывающе поглядел на Горма.

Горм увидел лицо отца в те редкие разы, когда отец показывал ему кое-какие приемы. Закатывая рукава, отец говорил: «Тут все дело в технике и в том, чтобы смотреть противнику прямо в глаза». Но отец никогда не бывал пьян и не разъярялся, как Буббен.

Матросы закричали, что проигравший будет платить за следующую выпивку, они-то знали, кто проиграет. Офицеры и Гюнн со своего места следили за происходящим. Горм чувствовал на себе ее взгляд. Вдруг он вспомнил Руфь: «Ты только целься получше и попадешь!»

Горм тоже положил руку на стол и попытался поймать ускользающий взгляд Буббена. Буббен был настроен воинственно: он должен проучить этого молокососа и продемонстрировать публике, что у него железный кулак. Горм чувствовал вокруг шевеление и, стараясь не моргать, смотрел в зрачки противника.

— Какого черта ты на меня уставился, — презрительно буркнул Буббен и немного отодвинулся, занимая нужное положение.

Но Горм продолжал удерживать его взгляд. Глаза Буббена бегали по сторонам. Парни вокруг начали галдеть. Горм знал, что проиграет, если будет тянуть и грубая сила Буббена вступит в действие.