Мать не отпускала его от себя, предоставив сестрам играть друг с другом. Иногда она говорила со вздохом:

— Марианна и Эдель — папины дочки, большие папины девочки.

И Горм понимал: он не может быть папиным мальчиком, потому что он должен быть маминым.

Мало того, что Эдель и Марианна были папины дочки, они были еще и самые красивые девочки на свете. Он представлял одну из них лебедем, другую — бакланом. Одна была белокурая, другая — темноволосая. Но это была его тайна. Таким образом, они как бы принадлежали только ему.

При звуках материнского голоса у него всегда возникало чувство, будто он забыл что-то важное. Это было непростительно. При звуках ее голоса он видел настороженные птичьи глаза сестер, сестры отворачивались от него и уходили. Потому что в сердце матери не было для них места. И виноват в этом был он.

В голосе матери таилось то, что могло случиться в любой час, в любую минуту. Слыша его, Горм часто понимал, что обидел мать, хотя у него и в мыслях этого не было. Иногда при звуках ее голоса на него накатывало чувство черного одиночества. И не всегда причина была в ее словах. Даже когда мать была совершенно спокойна, ее голос часто давал ему понять, что он разочаровал ее и она хотела бы его наказать. Или уехать от него?

В любую минуту ее голос мог вызвать у него приступ тошноты. Горм сам не понимал, боится ли он, что она уедет от него, или, напротив, ему хочется избавиться от ее общества. Так или иначе, тошнота стала появляться у него уже очень давно, и он привык подавлять ее. Его редко рвало.

Он рано понял, что Гранде — важные птицы. Как ни странно, но это внушила ему мать, а не отец или бабушка, истинные Гранде. Мать рассказала, что фирму «Гранде & К°» создал его прадед и что постепенно она стала самой крупяной в их городе. А также, что его отец председатель «Союза коммерсантов» и президент местного клуба «Ротари».

Отец говорил немного. К тому же он редко бывал дома, у него было много деловых встреч.

«Папа должен идти», — обычно говорила мать. Всегда одним и тем же тоном. И этот тон означал, что в отсутствие отца Горм должен быть особенно послушным.

В раннем детстве Горму казалось, что как только отец скрывается за дверью, он вроде перестает существовать. И так продолжается до его возвращения домой. Но со временем он понял, что вне дома отец просто живет в другом мире. Где нет места ни матери, ни сестрам, ни Горму.

Сколько Горм себя помнил, 17 мая они всегда приходили к отцу в контору, чтобы посмотреть на праздничное шествие, идущее мимо открытых окон отцовской фирмы.

Раньше он думал, что его и сестер так наряжают потому, что они идут в контору к отцу. Потом понял, что это делалось ради 17 мая. Но у него все равно навсегда осталось чувство, что они наряжались ради посещения большого отцовского кабинета с полированной мебелью.

Полки в конторе были уставлены папками с документами и письмами. Никаких салфеточек или горшков с цветами, только стопки бумаги, лежавшие в строгом порядке и выглядевшие так, словно к ним никто никогда не прикасался.

В самой дальней комнате, которая и была, собственно, кабинетом, стояли кожаная софа, вольтеровское кресло и подставка для трубок. И две тяжелые пепельницы с надписями «Салтен. Пароходное общество» и «Пароходное общество Вестеролена». Из одного окна Горм видел гавань с судами. Здесь отцом пахло больше, чем дома. Горм понимал, что по-настоящему отец живет именно здесь.

На стенах в застекленных рамах висели фотографии пароходов и парусных судов, дипломы и адреса. Над софой висела большая черно-белая картина.