Бабушка была оскорблена тем, что мать опередила ее. Это противоестественно, считала она. Она держалась очень прямо, хотя ей и пришлось сидеть всю церемонию. Во время встречи после похорон она без конца говорила о том, что Гудрун никогда не думала о других, только о себе.

— Я должна сказать тебе одну вещь. — Она ткнула в Горма пальцем. — Если бы не Гудрун, твой отец был бы сейчас жив. Но, конечно, ему пришлось бы заботиться о ней. А где твоя красивая невеста, Горм? Почему ее здесь нет?

Поскольку некоторые из тех, кто пришел отдать матери последний долг, еще стояли в холле, Горм счел необходимым положить конец этим разговорам. Для этого он наклонился и поцеловал бабушку в губы. От них слегка пахло кислым и мятными пастилками.

— Я называю это удар ниже пояса, — сказала бабушка и вытерла губы, кое-кто улыбнулся и даже незаметно засмеялся. — Прекрасные похороны! Люди стоят и веселятся. Следующая моя очередь. И я предупреждаю всех, что не желаю видеть на своих похоронах кислых физиономий. Ненавижу, когда люди плачут только потому, что считают, будто это их долг. Горм, отвези меня домой, а то я пропущу «Новости» по телевизору.

Марианна и Эдель предложили попозже заняться наследством и дележом имущества. Горм был не против. Марианна позаботилась, чтобы Ольга уехала к своим родственникам: ей, как она говорила, хочется прийти в себя. Против этого Горм тоже не возражал. Но его удивило, когда Марианна сказала, что хочет задержаться на несколько дней без мужа и детей, чтобы разобрать материнские вещи. Эдель это как будто задело, но она от своих планов не отказалась: ей нужно было как можно скорее вернуться в Осло.

Когда все разъехались, Горм, давно запустивший все дела, остался в конторе до позднего вечера. Вернувшись домой, он застал Марианну в комнате матери. Дверь была открыта, и он заглянул к ней.

— Пойдем куда-нибудь поедим? — предложил он.

Марианна стояла возле секретера и читала какие-то старые письма. Она подняла голову, и Горм увидел, что она плачет. Он подошел к ней, пытаясь придумать слова утешения.

Неожиданно она обхватила его за шею.

— Она была так несчастна… Всю свою жизнь. Поэтому мы и выросли такими. Ты никогда не думал об этом? А теперь пришла моя очередь.

— Давай сядем? — пробормотал он.

Марианна цеплялась за него. Тискала, обнимала. Упала перед ним на колени и обхватила руками его ноги.

Она говорит о матери, а думает о себе, подумал он.

Он склонился над ней. Хотел поднять ее. Но не сделал этого. А опустился на ковер рядом с ней. Уткнулся лицом ей в грудь и замер, ее дыхание легонько хлестало его по лицу.

— Пожалей меня, поиграй со мной! — прошептала она. Странное воспоминание из детства защекотало ему ноздри. Он смотрел в ее вдруг изменившееся лицо.

— Идем! — хрипло сказал он и сдернул резинку, удерживающую ее волосы. Маленькую фиолетовую резинку.

Она позволила увести себя. Они опять были маленькие и играли в прятки. Где-то был тот, кто должен их найти. Мать или Эдель. Может быть, отец. Но они спрятались в чулане под лестницей, ведущей на второй этаж. Горм всегда прятался там. Или там пряталась она? Во всяком случае, когда искала Эдель, он нырял в темноту чулана и прятался там. Так ему нравилось. И она это знала.

Теперь в чулане было не столько обуви, как раньше. Но сохранился пыльный, холодный запах гуталина, воска и старой верхней одежды. Они забрались туда и, обнявшись, тесно прижались друг к другу. Их взрослые тела сжались. В конце концов они упали друг на друга.

— Ты только не умирай, — шептала Марианна и гладила его лицо и шею.

От темноты все сделалось нереальным. Перестало быть опасным, потому что было ненастоящим.