— Не надо звонить миссис Хеннесси, — говорил Билли матери всякий раз, когда та вспоминала об этом, и, поплотнее завернувшись в свое шерстяное одеяльце, принимался накручивать на палец прядь волос.

Вернувшись из школы, он прилипал к окну и смотрел, как Стиви с остальными ребятами с улицы гоняют мяч, а девчонки крутят хулахуп. И что он мог ответить, когда мать принималась твердить ему о пользе свежего воздуха? Что он боится в одиночку ходить по улице? Он накручивал волосы на палец и не отвечал ничего, а вместо этого с головой погружался в биографию Гарри Гудини, которую выбрал себе для внеклассного чтения. Гудини был всем, чем мечтал стать Билли, и всем, чем Роджер так и не стал. Фокусы Билли не интересовали, ясновидение казалось тяжким бременем. А вот талант Гудини был честным и настоящим, он решился бросить вызов ограниченным человеческим возможностям, мог преодолеть физически сковывавшие его веревки и цепи и бежать. Ему подчинялись вода, огонь и воздух. Он умел светиться, точно зажженная лампочка, и просачиваться сквозь пеньку, сквозь металл, сквозь волны.

Однажды утром Билли отыскал старую веревку, забытую мистером Оливейрой в гараже, и стал учиться завязывать скользящие узлы. Он связывал себе ноги и силой мысли пытался заставить свои лодыжки сжаться, чтобы можно было выпутаться из петли. Он забирался под одеяло, связывал себе руки в запястьях и высвобождался из своих собственных пут. А потом, обессиленный, откидывался на спину, чувствуя, как внутри растет и ширится что-то чистое, разгоряченный, словно только что из боя, в глазах у него щипало, во рту было сухо, однако же он связывал себя снова и снова.

Иногда Джеймс открывал дверь в комнату Билли и заползал внутрь. Он подбирался к кровати, влезал под одеяло и смотрел, как брат отрабатывает свои трюки с веревками. Билли всегда закрывал глаза, чтобы сосредоточиться, и на лице и на шее у него выступала испарина. Пока Нора готовила обед и слушала пластинки, Билли с Джеймсом лежали под одеялом и смотрели сквозь переплетение шерстяных нитей. Мысли Джеймса он улавливал по-иному, чем у других людей. От него долетали обрывки ощущений, не слов. Запах теплого молока, гладкие коричневые перышки совы из любимой книжки Джеймса, стук резинового мячика о деревянный пол, мягкое прикосновение фланелевой пижамы к коже, курчавый мех игрушечного мишки. Нет, он никогда не выставил бы малыша из своей комнаты, потому что Джеймс был благодарным зрителем. Каждый раз, когда Билли удавалось выскользнуть из узла, Джеймс важно хлопал в ладошки и кивал.

— Ты портишь брату день рождения, — упрекнула его Нора из-за двери.

Она рассчитывала, что Билли станет стыдно, и ее расчет оправдался. Даже до того, как Роджер ушел от них, Билли чувствовал ответственность за маленького, тот повсюду следовал за ним на четвереньках, изо всех сил пытаясь поспеть за старшим братом.

— Ну наконец-то, — сказала Нора, когда упрямец все же сдался и вышел из комнаты. Пока они направлялись на кухню, она с трудом сдерживалась, чтобы ничего не сказать про одеяло.

— А где торт? — спросил Билли при виде тарелки с печеньем.

— Вот он, — ответила Нора, — И не дай бог я услышу от тебя про него хоть одно худое слово!

Она поднесла Джеймса к тарелке. Он надул щеки, и мать с братом помогли ему задуть свечки.

— Пепенье, — сказал Джеймс, пока Нора вытаскивала свечи, и до них с Билли не сразу дошло, что малыш произнес свое первое настоящее слово.

Накануне Хеллоуина Стиви Хеннесси распустил слух, что Нора ведьма, — после того как она появилась у школы вся в черном с корзиной яблок в руке.