Нора не сомневалась, что со временем все соседи будут покупать у нее пластиковые судки, но пока что посудные вечеринки проходили в других городках: в Вэлли-Стрим и Флорал-Парк, Ист-Медоу и Левиттауне. Все женщины просили потискать Джеймса — он был прямо-таки как визитная карточка, — а когда они заканчивали им восторгаться, малыш переходил на попечение Билли. Джеймс мог сделать несколько шагов, держась за чью-нибудь руку, и брат обычно выводил его на улицу и гулял с ним по тротуару туда-сюда. Они разглядывали муравьев, которых Джеймс время от времени пытался съесть, обдирали кору с молодых деревьев и воображали себя охотниками, которым нужно развести огонь. Если Билли удавалось стянуть из кармана материного пальто коробок спичек, он в самом деле разжигал маленький костер и они вдвоем смотрели на язычки пламени, пока огонь не угасал.

Порой Билли забывал про Джеймса и уходил вперед, а про маленького братишку вспоминал, лишь когда возвращался обратно к дому, где проходила посудная вечеринка. Тогда он бегом мчался обратно и каждый раз заставал Джеймса в слезах и соплях. Малыш пытался ползком догнать старшего брата, раздирая коленки об асфальт. Билли поднимал его и на руках нес обратно. К тому времени, когда они добирались до цели, Джеймс переставал плакать, но не желал отпускать Билли. Он цеплялся ручонками за шею брата, а если тому все же удавалось поставить малыша наземь, то хватался за штанину. Так они и дожидались Нору на крыльце, прилепившись друг к другу.

Билли думал про Гарри Гудини: про то, как он поклялся стать лучшим из лучших, как он тренировался день и ночь и никогда и никому не раскрывал своих секретов. Чтобы Нора не догадалась, что малыш плакал, Билли утирал Джеймсу мордашку полой его собственной рубашонки, а потом отскребал с его коленок кровь. Когда Нора появлялась на крыльце, настроение у нее всякий раз бывало разным, в зависимости от того, сколько наборов посуды она продала, и она смотрела на мальчиков с подозрением.

— Что случилось? — спрашивала она при виде грязных разводов на лице Джеймса, которые не удавалось стереть.

Старший и младший вскидывали на нее глаза, в желтом осеннем свете похожие на тряпичных кукол.

— Ничего, — всякий раз отвечал ей Билли.

— Ладно, — говорила Нора, — тогда поехали отсюда.

Она тащила громоздкие коробки с образцами, так что Билли приходилось брать малыша на руки и нести его к машине, а Джеймс обвивал шею брата ручонками, прижимался щекой к его груди и слушал, как бьется у него сердце.

Хеннесси накупил столько пластиковых судков, что его жена начала выказывать недовольство. Но делать нечего, раз куплено — нужно пользоваться, и она стала упаковывать в эти судки обед, который давала с собой мужу на работу. Натыкаясь на коробочки с салатом из макарон и фаршированными яйцами с паприкой, Джо мгновенно терял аппетит, так что ему приходилось останавливать машину на какой-нибудь тихой улочке и через силу впихивать в себя свой обед. Ни одна встреча с Норой у нее перед домом, когда она выгружала свои судки, не была случайностью. Однажды он заметил, как она садится в машину перед салоном красоты, и ехал за ней до самого дома. В другой раз из своего окна увидел, что она выгружает из «фольксвагена» коробки, и выскочил на улицу в такой спешке, что забыл даже закрыть дверь. Оба раза ему было так неловко, что от смущения он накупил уйму пластиковых судков.

Правда заключалась в том, что он следил за ее домом. Он знал, что ее старший сын почти безвылазно сидит в комнате, потому что там постоянно горел свет, а порой в сумерки Хеннесси видел в окне бледное мальчишеское личико. Он знал, что Нора ложится поздно и что у нее не выделен определенный день для большой стирки, потому что рубашки, блузки и детские комбинезончики появлялись на веревке на заднем дворе без какой-либо четкой закономерности. Он знал, что каждую субботу без четверти девять она отправляется в салон красоты, а возвращается обычно к половине третьего.