– Ты Седой? – спросил он с независимым видом.

– Убери поганки… – с трудом сдерживая внезапно вспыхнувшую ярость, процедил Костя. – Веди…

Приблатненный малый быстро отдернул руку, будто обжегся. Он смущенно хихикнул и засеменил рядом, указывая дорогу. Они долго плутали по каким-то закоулкам, прежде чем очутились во дворе старого двухэтажного дома, похоже, предназначенного под снос, захламленного поломанными ящиками, обрезками ржавых труб и радиаторами отопления.

Заплеванный коридор в проплешинах обвалившейся штукатурки привел их к двери, обитой рваным дерматином, из-под которого вылезли клочья грязно-серой ваты. Засиженная мухами маломощная лампочка едва теплилась под истрескавшимся потолком, готовым рухнуть от малейшего толчка на облезлый гнилой пол.

Дверь была только одна. Остальные комнаты этого убогого жилища скалились обломками вывороченных второпях дверных проемов. Проводник нажал на кнопку звонка. Долгое время за дверью царила тишина, затем кто-то кашлянул и сиплый голос спросил:

– Кто?

– Это я, Крант…

– Чё те нада?

– Может, мне на весь дом заорать?

Веский довод Кранта, видимо, убедил сиплого, и тот, покряхтев, приоткрыл дверь, не снимая цепочки.

– Щебечи…

– К Фонарю… – зашептал в образовавшуюся щель Крант.

– Кто такой?

– Кореш Чемодана.

– Какого хрена?

– Не знаю, не мое дело. Сам скажет.

– Как кличут?

– Седой.

– Не помню такого… Счас спрошу…

Дверь закрылась. Прошло не меньше пяти минут, прежде чем звякнула цепочка и на пороге появился толстомордый хмырь с красными глазами. Вокруг его шеи было намотано вафельное полотенце не первой свежести.

– Ты заходи… – ткнул он пальцем в грудь Кости. – А ты, – он угрюмо зыркнул на Кранта, – канай отседова. И забудь сюда дорожку. Не то копыта повыдергиваю. Усек?

– Да пошел ты… – сплюнул независимо Крант, но опасливо спрятался за спину Кости.

Из полутемной прихожей, до тошноты пропахшей кошачьим дерьмом, Костя прошел в просторную комнату, посреди которой стоял старинный круглый стол с облупившейся лакировкой. Окна комнаты были тщательно занавешены ветхими одеялами, вдоль одной из стен стояли диван без спинки и несколько облезлых стульев. В углу валялись пустые бутылки, смятые бумажки и прочий хлам, обычно оставляемый съезжающими жильцами.

Фонарь сидел за столом и что-то жевал, время от времени вытирая жирные пальцы о газетные лоскуты, заменявшие ему салфетки.

Завидев Костю, он, похоже, не удивился. Только перестал жевать и, откинувшись на спинку стула, сказал:

– Проходи. Садись. С чем пожаловал?

– Не узнаешь?

– Почему? Узнал. Малыш… Седой, значит. Клевая кликуха. Шамать хочешь? – Он кивком указал на стол.

– Жри сам…

Хрипловатый наглый голос Фонаря вдруг разбудил уснувшую было ненависть, и Костя, шагнув к столу, спросил, глядя в упор:

– В парке… твоя работа?

– Кто старое помянет… – криво ухмыльнулся Фонарь. – Было дело. Ты сам виноват. На кой ляд на рожон пер? Я тебя предупреждал.

– Ах ты, гнида!

Костя стремительно перегнулся через стол и схватил Фонаря за грудки.

– Ты мне сейчас за все ответишь. Сполна ответишь!

И только теперь, вблизи, Костя заметил в глазах Фонаря то, чего не смог разглядеть с порога – отчаянье и безумный, животный страх.

– Ты… ты оглянись, – прохрипел Фонарь, безуспешно пытаясь освободиться из цепких Костиных рук.