Впрочем, забот с коноплей тоже было много, только совсем иного рода. Во времена дедули и папаши местный шериф постоянно ошивался вокруг, особенно когда подходило время выборов. Конечно, он не забывал за день, за два пустить слушок о том, куда собирается, так что люди успевали спрятать все, что нужно, в лесу и никто не страдал от этих рейдов. Впрочем, он пару раз арестовывал папашу, но сразу же отпускал. Ну и что из того? Попасть в тюрьму за изготовление хорошего виски вовсе не зазорно, а никаких законов, достойных назваться этим словом, папаша не нарушал.

Но с марихуаной было другое дело. Из-за нее случались серьезные неприятности.

Ларри продавал свои урожаи оптовым торговцам из Атланты. Их большим сверкающим автомобилям не хватало разве что табличек, которые сообщали бы, чем их хозяева зарабатывают на жизнь. Ему никогда не удавалось посмотреть им в глаза, потому что они ни днем ни ночью не снимали больших черных очков. А как можно вести дела, если не видишь глаз партнера?

До Ларри доходили слухи, что эти люди кого-то убивали из-за нескольких унций зелья. Он надеялся, что это всего лишь слухи, но что-то внутри подсказывало, что это не так.

А могли нагрянуть и чертовы ищейки из Управления по борьбе с наркотиками. Нагрянуть и устроить черт знает что. Ведь подстрелили же эти малахольные молодые Маккракены из-под Мейкона федерального агента. И сами себе, как говорится, накидали дерьма на вентилятор. Федералы застрелили одного из Маккракенов и конфисковали их ферму. И как, спрашивается, люди смогут жить честно, если власти у них землю отбирают? Никак не смогут, факт. Вот и Маккракены повадились с тех пор ездить по соседним фермам и воровать там марихуану. Случалось, что и весь урожай снимали. А кто из-за этого может пострадать, их нисколько не заботило.

Ларри не считал Маккракенов виноватыми, а вот федералам не следовало соваться в дела, которые должны решать местные власти, как это было в папашино время.

Но, как бы там ни было, Ларри именно из-за Маккракенов всегда держал под рукой заряженный старый папашин помповый «ремингтон» двенадцатого калибра. Со ствола давно уже стерлось воронение, а цевье столько раз передергивали, что оно болталось и, казалось, вот-вот отвалится. Но канал ствола не имел ни единой раковины и сверкал так же, как в тот день, когда ружье привезли из магазина «Сирс» в Барнсвилль, а затвор благодаря постоянной чистке действовал как новый.

Нынче ночью у Ларри появился повод порадоваться тому, что он хорошо заботится об оружии.

Мать смотрела свои реалити-шоу через спутниковую «тарелку» (народу в этих местах обитало немного, так что кабель прокладывать не стали). Он в кухне возился с неисправным карбюратором одного из своих маленьких тракторов и дегустировал по капельке «чистое», которое продолжал понемногу гнать для себя, когда откуда-то из-за лесной полосы, тянувшейся вдоль ручья, раздалась адская пальба. Выстрел-другой по ночам можно было услышать не так уж редко — обычно это значило, что кто-то вышел с фонарем и ружьем убить оленя, чтобы пополнить запасы мяса. Но то, что происходило сейчас, больше напоминало войну.

Ларри мог бы сказать себе, что это его не касается, вот только стреляли в той стороне, где у него росла добрая сотня кустов, которые должны были принести ему деньги для очередного взноса по закладной. Или купить матери что-нибудь хорошенькое.

Он сунул пинтовую бутылку в задний карман, взял «ремингтон», в другой карман всыпал пригоршню патронов с картечью.

— Пойдешь туда? — спросила жена, стоя в двери.

Дарлин, его жена — «мать», как он всегда называл ее, — вышла за него, бросив десятый класс, когда выяснилось, что она беременна. И родила Ларри-младшего. Это случилось более двадцати пяти лет назад.