Она останавливается. Конечно, их разделяют всего два десятка метров, но должен же он был заметить ее приближение?

Неужели этот Арвид и вправду настолько неприятный, что специально избегает ее, не желая здороваться?

Девушка делает еще пару неуверенных шагов. Еще не поздно что нибудь сказать, но слова будто застряли в горле – она ускоряется и делает последний рывок, добегая до бабушкиного дома.

Оказавшись у цели, Ребекка замечает Скарлетт, поджидающую ее у входной двери.

– Привет, – говорит она кошке. – Здорово, что ты помнишь сюда дорогу. Хочешь перекусить?

Кошка смотрит на нее и издает протяжное «мяяуу». Ребекка придерживает открытую дверь на случай, если Скарлетт захочет зайти погреться, но она не двигается с места.

– Ладно, понимаю. Тогда подожди – принесу еду.

Кошка принимается за трапезу сразу, как только девушка ставит перед ней наполненную миску и возвращается в дом. Она жадно заглатывает еду и исчезает. Ребекка наблюдает за ней через окно, раздумывая, где проводит время животное, когда не гостит у бабушки. Может, навещает хозяйство Герды, чтобы подразнить Арвида с женушкой. Вот и правильно.

Приняв душ и позавтракав, девушка присаживается к кухонной столешнице. Бабушкина большая круглая жестянка не убрана со вчерашнего вечера; взглянув на нее, Ребекка достает ноутбук и печатает в строчке поисковика: «Хиллесгорден». Очень скоро на экране перед ней появляются фотографии поместья, затерявшегося среди холмов Гульмслёва. Оно находится недалеко от Бьёркбаккена, но Ребекка не припомнит, чтобы ей рассказывали об этом огромном доме.

Посвящается бабушке Керстин и всем отважным людям, рисковавшим своей жизнью, помогая беженцам перебраться через Эресунн осенью 1943 года

Пролог

Ноябрь 1943 года

Анна смотрит в зеркало и с трудом узнает свое побледневшее лицо. В последнее время кусок в горло не лезет. Кожа стала серой, глаза запали, волосы потеряли блеск.

Стоя за ее спиной, мама прикрепляет фату. Каждая новая шпилька, которая втыкается в прическу, проходит сквозь волосы, отзываясь уколом в голову. Анна изучающе смотрит на мать, пока та сосредоточенно поправляет тонкую, невесомую ткань. В материнских глазах сквозит серьезность, вокруг плотно сжатых губ прорезались морщины.

Белое платье мерцает в свете лампы, взгляд Анны скользит по ниспадающей волнами ткани. «Как можно проще», – просила она портниху. «Но чтобы подобало достойной свадьбе», – добавляла мать. Достойная свадьба. Анна чувствует, как подступает паника. Как она поднимается в груди и не дает дышать. Осторожно касаясь изнанки, девушка пытается ослабить кружевной воротник, плотно сдавивший шею.

– Не знаю, смогу ли я, – бормочет она.

– Теперь держится, – замечает довольная мать, отставляя в сторону коробку со шпильками.

Анна хочет кивнуть в ответ, но ничего не получается. Все пережитое за последние недели внезапно охватывает ее. Девушка всхлипывает и оказывается в материнских объятиях.

– Ну, не надо, – успокаивает ее мать, неловко поглаживая по спине. – Все будет хорошо.

Материнский голос звучит мягко, но в нем угадывается нечто иное, отголосок какого то раздражения. Он хорошо знаком Анне, и она боится, как бы маминому терпению внезапно не пришел конец. Бушующие внутри чувства необходимо унять, показывать их нельзя.

– Нервничать перед свадьбой – это нормально, – продолжает мать со слабой улыбкой на лице. – Я в день свадьбы была в полуобморочном состоянии. Все беспокоилась, вдруг что то пойдет не так: флорист неудачно подберет цветы, еды на всех не хватит или священник собьется. Но все обошлось.

Мать опускает глаза, и повисает молчание.