Поскольку по четырем из каждых пяти улиц не могло продвигаться ничего, кроме вездесущих мотороллеров «веспа» и велосипедов, ехать пришлось окольным путем. Вскоре Лэнг понял, что ему будет гораздо спокойнее, если не смотреть на то, что происходит вокруг. Поэтому он закрыл глаза, вцепился в сиденье и вознес молитву Меркурию, римскому богу, покровителю путешественников, оказавшихся в опасности.

Автомобиль резко затормозил, и Лэнг напрягся, ожидая, что сейчас раздастся скрежет сминаемого металла. Вместо этого сзади донеслась продолжительная тирада, явная ругань на итальянском языке. Он открыл глаза. Такси находилось на Палатинском мосту. Внизу беззвучно протекал в своей бетонной тюрьме грязно-зеленый Тибр, окаймленный деревьями.

Лэнг вспомнил одно из замечаний Дон: в отличие от Парижа, Лондона и даже Будапешта, Рим со стороны реки производит далеко не лучшее впечатление. Она объяснила, что Тибр больше похож на городские задворки, на досадную помеху, а потому к нему не обращено фасадом ни одно из сколько-нибудь примечательных зданий, к тому же он протекает на отшибе от центра античного, средневекового и современного Рима. Как это очень часто случалось, Дон сформулировала вслух ту мысль, которую Рейлли никак не мог додумать до конца. Это было еще одной причиной того, что с ее уходом в его жизни образовалась пустота, и, как он подозревал, эта пустота никогда уже не заполнится.

Впереди справа в буром облаке смога плавал купол собора Святого Петра, пятно отстраненной безмятежности, вознесенное над уличным хаосом раннего утра. Поворот направо — и реку сменили дома в три и четыре этажа с щербатой штукатуркой, будто излучавшей розовый свет под лучами восходящего солнца. По церкви в романском стиле он узнал пьяцца Санта-Мария-ди-Трастевере. Маленькая площадь была битком забита бабушками, толкавшими перед собой коляски с детьми, и мужчинами, разгружавшими грузовики. Район, казалось, потягивался и зевал с похмелья, приходя в себя после вчерашнего. Нынче вечером темнота вновь загонит стариков и детей в дома, а их места займут джазисты, мимы и юные свингеры. Ночью пьяцца превращалась в Бурбон-стрит, Рив Гош или другое вызывающе веселое место какого-либо иного города.

Такси свернуло в переулок, заняв чуть ли не всю его ширину, и как-то неуверенно остановилось. Маленькую площадь, вымощенную камнями, о которых невозможно было сказать, уложены они вчера или несколько веков назад, тесно окружали обветшавшие дома. Сюда еще не пробивалось ни лучика утреннего солнца, и появлялось жутковатое ощущение, что тени здесь упрямо сопротивляются наступлению нового дня.

Лэнг вышел из машины, расплатился с водителем, дав ему намного больше обещанного, и пересек площадь, раздумывая на ходу, не поискать ли чего-нибудь получше. Памятная траттория была еще закрыта, зато рядом, у входа в pensione висело объявление, извещавшее о наличии свободных мест. Он дважды стукнул в тяжелую дверь массивным молотком. Изнутри послышался звук отпираемого замка, затем второго, третьего, наконец дверь со скрипом распахнулась на железных петлях.

Лэнг совершенно забыл о замках.

То ли город был напуган постоянными ограблениями, то ли его обитатели питали особое пристрастие к замкам. Чтобы попасть в свой отель ночью, как правило, приходилось открывать два, а то и три замка, потом еще пару, чтобы попасть на свой этаж, и еще два или три, чтобы проникнуть в номер. Постояльцу какой-нибудь маленькой гостиницы, где не держали ночного портье, приходилось таскать с собою больше ключей, чем, пожалуй, тюремному надзирателю.