Денис кивнул:

— Хорошо, спасибо.

Таня Лопатко видела его сосредоточенное лицо, вспоминала свои редкие профессиональные удачи и хорошо догадывалась, что творится там, внутри.

Петровский взял след, он был взвинчен. Сегодня утром Суровец передал результаты проверки штатных расписаний торговых точек городского общепита, прибавив негромко: «Знаешь, в какое место я имел такую работенку?..» Один из бывших одноклассников Газароса Димирчяна, как оказалось, работает в фирме, имеющей в Тиходонске сеть закусочных и кафе. Единственный. И это был Павел Есипенко. А фирма называлась «Визирь». Суровец сообщил еще кое-что: мать Димирчяна опознала Есипенко на фотографии, она назвала его — «Павлик».

Следом за Давыдовой вошла Бурак. Она с любопытством взглянула на двух понятых, с еще большим любопытством, как показалось Тане, — на Дениса.

— Пожалуйста, внимательно изучите все фотографии, которые лежат перед вами, и скажите, есть ли среди них фото человека, который напал на вас в кафе «Пилот», — попросил Петровский. — Если да, то укажите на нее, чтобы понятые могли видеть ваш выбор.

Бурак игриво провела языком за щекой, наморщила лобик и уставилась на стол.

Минуты три она молча рисовалась, делая вид, будто в самом деле что-то изучает.

Денис терпеливо молчал, хотя нетерпение дрожало в нем как натянутая тетива.

— Ну, наверное… — протянула наконец девушка, делая пальчиком спиралевидные движения над столом. — Наверное, этот вот. Да.

Палец упал на фото Есипенко.

— Спасибо, — выдохнул Денис. Кажется, он готов был расцеловать эту вихлястую шлюшку, у которой задница, Таня почти не сомневалась, вся в прыщах.

Правда, радости у стажера поубавилось, когда приглашенный третьим номером Роман Плыш не опознал никого.

— Нет, этих никогда не видел. Когда мужик тот в башку мне сунул, у меня вспышка внутри сработала, я его считай что сфотографировал. Нету тут его. Он кучерявый, а у вас только лысые и прилизанные. И рожа — широкая, зато интеллигентская. Жене такие нравятся. Я, по правде говоря, тогда графин сгоряча схватил за горлышко, долбанул о край стола, подумал: вот нарисую гаду на обе щеки по розочке — будет знать. А он не дал, вишь. Одежу вдобавок испоганил…

Свидетель показал на воротник дешевенького светлого пиджака: там осталось темное пятно. Конечно, кровь.

— Но ничего, — добавил он, — все еще у него будет, дай только срок. И небо с овчинку покажется, и кипятком походить придется… Дай только срок.

Главное, он ни о чем не спрашивал.

Степанцов нашел в ящике стола старую записную книжку, сунул в карман. Спускаясь по лестнице, увидел Лопатко и Петровского, они о чем-то негромко разговаривали.

Удивленно покосились на него и замолчали.

— Буду через двадцать минут, — буркнул Степанцов. — Если что, все вопросы к Курбатову.

— А санкция, Владимир Иванович? — спросила Лопатко. — Машина ведь ждет…

— Через двадцать минут, — донеслось уже снизу жесткое стаккато.

Прокурор вышел на улицу, открыл дверцу бордовой «девяносто девятой». В ответ на поворот ключа зажигания мягко заурчал тщательно отлаженный мотор. Рядом стоял желтый милицейский «уазик», ожидая Петровского. «Подождет», — подумал Степанцов.

Он немного покружил по центру, собираясь с мыслями, затем остановился у первого попавшегося таксофона. Рядом магазин, оттуда тянет густым рыбьим духом. Из дворика выехала синяя цистерна, на боку красуется набитая под грубый трафарет белая рыбина, похожая на кедровую шишку.