Пока машина разворачивалась, священник объяснял, указывая на объемистый тюк, мешавший капралу вытянуть ноги:

— Если хотите, мы будем время от времени меняться местами, вам, вероятно, очень неудобно с этим пакетом.

— На войне как на войне! — отвечал Фандор. — А вообще-то, господин аббат, мы могли бы оба поудобнее устроиться, переставив его на переднее сиденье, рядом с шофером.

Эта фраза почему-то вызвала недовольство аббата.

— Капрал, — сказал он довольно сухо, — я вас не понимаю! Думайте, что говорите!

«Черт возьми! Кажется, я промахнулся, но в чем? Хотелось бы это знать…»

— Я очень устал, — сказал аббат, — я плохо спал. Вы извините меня, капрал, если я немного подремлю. Через час я совершенно отдохну, и мы сможем поговорить. У нас хватит времени.

Фандору оставалось только согласиться. Машина выехала на Елисейские поля, и молодой человек задумался: куда они направляются?

Фандор решил схитрить.

— Ваш шофер знает дорогу, господин аббат?

— Надеюсь… А что?

— Дело в том, что я мог бы им руководить, я с закрытыми глазами могу проехать по окрестностям Парижа.

— Хорошо, тогда будьте внимательны, чтобы он не сбился с пути: мы едем к Руану.

Сказав это, священник закутался в свой плед, закрыв глаза и стараясь уснуть.

«Мы едем к Руану!»

Не осмеливаясь пошевелиться из страха вызвать гнев своего компаньона с таким нервным характером, Фандор обдумывал, что может означать это направление. В Руан? Зачем его, капрала Винсона, служащего в Вердене, везут в Руан? Зачем шпионам понадобился в Руане капрал Винсон? И что же это за таинственный сверток, уложенный на полу в машине, который нельзя перенести на переднее сиденье?

Убедившись, что священник крепко спит, журналист, под ногами которого находился этот драгоценный сверток, попытался выяснить, что в нем. Но сколько он ни старался обвести концом сапога контур предмета, спрятанного под серой тканью, он никак не мог понять, что это. Под тканью был еще соломенный тюфяк, и толщина этой упаковки препятствовала исследованию.

Кто был этот аббат? Во всяком случае, это был француз, потому что в его речи не было ни малейшего акцента. Его сутана не была маскировкой, он носил ее так естественно, что тут нельзя было обмануться. И потом, у него были тонкие руки, руки служителя церкви, никогда не занимавшегося никаким физическим трудом.

Фандор так глубоко задумался, что не замечал течения времени.

Машина спускалась с холмов, поднималась по откосам, пожирая километры. Когда стали подъезжать к Боньеру, журналист, пристально вглядывавшийся в дорогу, будто собирался за каким-то поворотом увидеть реальную цель этого неожиданного путешествия, почувствовал, что аббат наблюдает за ним из-под полузакрытых век.

— Вы уже проснулись, господин аббат? И не решаетесь открыть глаза?

— Я спрашиваю себя, где мы находимся?

— Подъезжаем к Боньеру.

— А, хорошо…

Вдруг священник совсем выпрямился и сбросил плед, до тех пор покрывавший его ноги, на таинственный сверток.

— Делайте, как я, капрал, — приказал он. — Особенно в Боньере мы должны избежать любопытства властей. В Боньере много воинских частей, а у полковника слава очень строгого командира.

Фандор взглядом просил объяснений у своего компаньона.

— Вы что, ничего не понимаете, капрал Винсон? Я считал вас более проницательным. Каждое мое слово приводит вас в изумление. От этого можно прийти в отчаяние! Ах, вот и Боньер, проедем через город без единого слова. Как только мы окажемся на шоссе, я дам вам разъяснения.

Когда городок остался позади, священник повернулся к Фандору.