Голова слегка кружилась, но стоял капитан достаточно твердо. Постояв пару секунд, Никита наклонился, выудил из-под слоя смешанной с пеплом земли почти не обгоревший ватник, затем нашел автомат – тоже вроде бы ничего, целый, оделся и забросил оружие на плечо, как мотыгу. Ощущение оружия придало бодрости и Филин внутренне «взвился», как те соколы из песни, орлом.

- Вы чего, товарищ капитан?! – Санитар не возмутился, а скорее изумился. – Вам в санбат надо!

- Бадмаева несите. Я сам, - упреждая возражения санитаров, Филин махнул рукой. – Это приказ. Выполняйте.

- Есть, - первый санитар пожал плечами.

Никита был уверен, что если б ни субординация, боец покрутил бы пальцем у виска.

Санитары подхватили носилки со старшиной, но прежде, чем они двинулись в тыловом направлении, Филин спросил о главном:

- Кого ещё удалось откопать? Ефрейтора поблизости не находили?

- Никого, - первый санитар взглянул на капитана виновато. – Выжгли тут гвардейцы всё под ноль.

Филин нахмурился и отвернулся.

- Нету… тела, - прошептал Бадмаев. – Лёха… живой.

Никита, не оборачиваясь, похлопал старшину по плечу и кивнул санитарам.

Бадмаев был прав. Пока не найдено тело, списывать Покровского со счетов не следовало. Хотя если было прямое попадание, например, тела и не будет. Одни «клочки по закоулочкам», как в той сказке.

Мысль вдруг скользнула дальше, и в голове эхом повторились следующие слова Бадмаева. «Лёха… жив». Старшина произнес их, как отдельное предложение. Уверенно так сказал. Почти заявил. Ашир будто бы откуда-то знал, что Лёха жив, и поэтому здесь нет его тела.

Расспрашивать старшину было поздно, бойцы-санитары с носилками уже скрылись из вида, поэтому пришлось просто отложить в голове, на крайней полочке, что судьба Покровского пока в тумане, и заняться главным вопросом. Точнее вопросами: что за антинаучная мистика разгулялась на данном участке передовой и прилегающей местности? И есть ли тут действительно связь с тем поездом за линией фронта?

В первом приближении связь вроде бы имелась, вот и Бадмаев подтверждал. Но не потрогаешь – не узнаешь. Филину требовалось убедиться во всем лично: на глаз, на ощупь, а если потребуется, то и на зуб.

* * *

Так бывает с похмелья: бодрость духа и энергия в теле вдруг в один миг сменяются полным безразличием и ощущением какого-то фарша вместо мышц. Именно так, в один миг, резко. Шёл себе шел, почти насвистывал, как вдруг… раз!.. и накрыло медным тазом. Жизнь сделалась никчемной, тело покрылось липким потом, а вместо упругих мышц образовалась бумажная масса, хоть фигурки папье-маше лепи.

В такой момент наилучший вариант – лечь на травку, расслабиться, выдохнуть и прикрыть глаза на пять минут. Спать необязательно. Главное – расслабиться.

Но это если с похмелья. Если дело в контузии, всё сложнее. Что бы там ни заявлял будущий доктор, а пока что санитар из Отдельного медико-санитарного батальона, встряхнуло Филина изрядно, а значит, последствия просто обязаны сказаться.

Когда Никита вышел на тропу, по которой ещё полдня назад разведгруппа улепетывала из немецкого тыла, его качнуло пару раз с такой силой, что Филин едва не встал на четвереньки. Всё обошлось, но передвигаться капитан начал осторожнее, без ухарства, с учетом как его там… анамнеза, кажется. Филин дважды отлеживался по поводу ранений, поэтому кое-какие медицинские словечки запомнил. Анестезия, инфильтрация, гангрена… ещё чего-то там. Расширять словарный запас Филину не хотелось. На госпитальной койке хорошо, сонно и сытно, но на свежем воздухе лучше.

Вокруг снова были корабельные сосны, пронизанный ароматом смолы воздух и мшисто-хвойная подстилка под ногами.