Покровский отлично видел торчащую из груди у капитана финку и понимал, что лезвие прошло где-то близко от сердца, но всё равно решил для себя, что Филин «едва», но всё-таки живой. Покровский воевал третий год и насмотрелся всякого. Филин балансировал на грани. Если добраться до госпиталя за час, у капитана оставался шанс.

Покровский так и сказал Гришанину и Ворончуку.

- Мама у меня доктор, наслушался историй, - пояснил Алексей. – У них это часто. Даже если в сердце, не факт, что наповал. Только нож нельзя трогать, пусть хирурги вынимают. Потом верну.

Ефрейтор взглянул на ротного.

- Сломай его и утопи обломки, - Гришанин сплюнул. – Фартовый, называется!

- Если не ваш, был бы другой…

Ротный пропустил реплику Покровского мимо ушей.

- Уноси! – Скомандовал лейтенант бойцам и обернулся к Ворончуку. – Я машину дам.

- Сам отвезу, - заявил контрразведчик. – Дело по моей части. Покровский, тоже поедешь.

- Ясный день… виноват… есть!

- Доктора тебе поручаю, глаз с неё не спускай, - Василий обернулся к бойцам. – Ещё двое, ко мне. Да, вы, оба… поедете в качестве сопровождения.

- Есть! – Ответил один из назначенных бойцов.

- Е… - вместо полного слова изо рта у второго выплеснулась темная кровь.

Глаза у солдата закатились и он сел на землю.

И тогда застывшим в недоумении бойцам и офицерам открылась совершенно невероятная картина. Позади упавшего солдата стоял немец с кровавым месивом вместо одного глаза. В руке он сжимал дважды окровавленную финку Ворончука. Ту самую, что ещё минуту назад торчала у диверсанта из глазницы, а теперь пробила легкое подчиненному Гришанина.

- Твою ж мать, - вырвалось у лейтенанта.

Почти одновременно с возгласом, он выдернул из кобуры ТТ, и влепил все восемь пуль в голову воскресшему фрицу. Через развороченный затылок немца вылетели почти все мозги, лица у фрица тоже практически не осталось, но особого изменения обстановки не произошло. Диверсант едва не упал навзничь, но восстановил равновесие, а затем, будто бы демонстрируя, что лейтенант не добился результата, поиграл финкой, сделал несколько четких выпадов и встал в боевую стойку.

Солдаты невольно попятились. Лейтенант же деловито перезарядил пистолет, сунул обратно в кобуру, взял наперевес ППШ и рявкнул через плечо:

- Курдюмов, зажигалку сюда, быстро!

- Все назад! – Скомандовал Ворончук, уловив мысль ротного. – Лопаты готовь!

- Разрешите, я ему… - протиснулся вперед боец с лопаткой, тот самый «рубака».

- Жди! – Ответил Ворончук. – Дёрнется – бей.

- Товарищ лейтенант! – Вдруг раздался вопль с другой стороны блиндажа. – Тут ещё один встал!

- У кого там встал? – Гришанин поморщился. – Курдюмов, твою душу, сколько можно ждать?!

- Здесь! – Из боковой траншеи появился взмыленный боец с огнеметом. – Поджигаю!

На кончике ствола огнемета вспыхнул огонек.

- Огонь!

Струя горючей смеси из огнемета превратила одноглазого немца в большой яркий факел. Курдюмов оказался не жадным и потратил на диверсанта один из трех баллонов огнесмеси. Но диверсант будто бы не понимал, что горит. Он по-прежнему стоял, ожидая противника для ножевой схватки.

Зрелище было не для слабонервных.

- Товарищ лейтенант! – Повторился вопль с другой стороны блиндажа. – Фриц перезаряжает! Который с башкой на плече!

- Туда! – Махнул лейтенант и боец Курдюмов метнулся на другую сторону блиндажа.