– Расслабьтесь, – прошептал Саттон в самое ухо. Я чувствовала его дыхание на своей шее, его грудь касалась моих плеч, приятный аромат исходил от его лица. Он нажал правой рукой между моих грудей на диафрагму. – Теперь глубоко вдохните, – сказал Михаэль, – и когда я уберу руку, выдохните.

Я чувствовала его правую кисть возле моей левой груди, и некоторое время ничего не могла делать. Саттон решил, что дыхание у меня не развито, и предстоит еще много работы. Конечно, он тоже чувствовал мое тело, биение сердца, его дыхание участилось.

– Продолжим, вдохните глубоко.

Я вдохнула, плечи поднялись, его рука скользнула вниз, к животу, оказавшись на талии.

– Хорошо, у вас сильный пресс, концентрируйтесь только на моей руке, отталкивайте ее, отталкивайте.

Я делала так, как он требовал, он просил повторить. И так дюжину раз, до тех пор, пока моя голова не закружилась, а ноги стали ватными. Голова закружилась, и он подхватил меня.

– Вам плохо? – спросил Саттон. Я попробовала ответить, но голос меня не слушался.

Я услышала его смех.

– Вы передышали, это не страшно. Уровень кислорода поднялся у вас в крови. Посидите немного спокойно, – сказал он и подвел меня к скамье. Михаэль присел рядом и взял мою руку. – Вы не против? – Измерив пульс, он встал.

Мое лицо покраснело от прилившей к голове крови, сердце бешено колотилось, так что я боялась, лопнут барабанные перепонки, вместо голоса вырывался сип. Я посмотрела на Саттона и увидела чудесный свет у него в глазах. Мое тело стало горячим, тысячи маленьких иголочек впились в него, сердце, казалось, стало таким огромным, что должно было разорвать мою грудь.

– Немного посидите и все будет хорошо.

– Можно встать? Я знала, что время урока подходит к концу, а кроме постановки дыхания мы еще ничем не занимались.

– Талант это хорошо, – Саттон взял меня за плечи и подвел к пианино, – природные способности это уже замечательно, но когда вы будете петь правильно, то раскроетесь полностью и станете истинной актрисой, и все будут меркнуть даже в вашей тени. Вы знаете, что случилось со мной, когда я был подобен вам? – он расхаживал по комнате, все больше и больше волнуясь. – Сейчас я чувствую себя моложе, сильнее, способным на большие дела, это чувство исходит от моих способностей, разросшихся шире, чем я мечтал. – Саттон рассмеялся и подошел к пианино.

Когда маэстро запел, то, казалось, все фальшивые звуки оставили мир. Он пел о романтичной любви, очень известную песню. Он кивнул, чтобы я присоединилась. Мне это было несложно, мелодию я знала. Когда я запела, глаза Михаэля расширились, в них легко читались удовольствие и удивление. Он оставил пианино, подошел ко мне, взял за руки, и мы пели, как на сцене, перед большой публикой. Когда песня закончилась, я с удивлением обнаружила все тот же класс, все те же стены. На сцене все должно было закончиться поцелуем. Я никогда бы не подумала, что он сделает это. Но сначала я почувствовала горячее дыхание Михаэля на своем лице, он привлек меня ближе, еще ближе к себе… Я знала, что должно было произойти, закрыла глаза, и его губы коснулись моих, сначала нежно, как будто они были сделаны из воздуха, потом все сильнее и сильнее. Через меня прошел электрический разряд, и мои губы начали искать…

Саттон медленно отстранил меня, я открыла глаза, я увидела в нем столько отчаяния, такую страсть, такую безумную страсть и вспомнила его слова: «страсть делает нас отчаянными». Я была так испугана, что едва не потеряла сознание.

– Я не мог поступить иначе, – мягко проговорил Саттон. – Вы пели так прекрасно, мне даже показалось, что мы выступаем на сцене, я и вы. Я поступил как на настоящей сцене.