– Он очень хороший, – говорила Триша, – я думаю, что отвечу согласием, – закончила она, и глаза ее засверкали. Мы смеялись и разговаривали до обеда.

Госпожа Лидди, наверное, приготовила лучший обед Благодарения. Агнесса вышла в очень коротком белом платье, с глубоким вырезом и ниткой жемчуга на шее. Она одну за другой выплескивала короткие, чувственные речи, полные благодарности и радости.

– И снова мы вместе, одна семья, готовая выстоять против любых стихий, куда нас только не бросит.

Мы посмотрели друг на друга, речь, похоже, была заимствована из какой-нибудь мелодрамы, где она играла в молодости, и которую, как сказала Триша, скорее всего исполняла в том же платье. Но меня больше ничего не волновало, ни экспрессивная Агнесса, ни брюзжащая мадам Стейчен, ни бабушка Катлер, – все утонуло в счастье и процветании. Я чувствовала себя в безопасности, защищенная любовью Михаэля. Эта крепость защитит меня не то, что от Агнессы, «от варваров и стрелков» из только что процитированного ею Шекспира. Но были еще «варвары и стрелки», которые подстерегали меня. На мое ликование и радость легла тень. Это был коварный удар судьбы. Утром третьего дня после нашего возвращения с каникул я проснулась больной и двадцать минут не могла встать. Триша испугалась, что у меня желудочная инфекция и собиралась сообщить Агнессе, но сначала решила поговорить со мной.

– У тебя не было задержки? – я не должна была отвечать, но она все поняла по моему лицу. – И как давно?

– Почти шесть недель, – ответила я, – но я не задумывалась над этим. Они вообще у меня довольно нерегулярны.

– Тем больше причин у тебя волноваться и быть осторожной, – заметила Триша, – разве мать не говорила тебе о таких вещах?

«Какая из них?» – подумала я. Мама Лонгчэмп всегда считала меня слишком юной, чтобы говорить о сексе, а когда я достаточно выросла, чтобы знать, она слишком устала от жизни и болезни. А моя настоящая мать, я уверена, сначала бы покраснела, потом посинела от подобного разговора. И никто, ни один человек не объяснил мне!

Я покачала головой, слезы потекли у меня по щекам.

– О, Триша, я не могу быть беременной, я не могу. Ни денег, ничего, – сказала я, – это просто желудочная инфекция. Вот увидишь. – Я заставляла себя поверить в это.

Триша взяла мою руку и улыбнулась.

– Возможно, ты права, возможно, это действительно небольшая желудочная инфекция. Только не паникуй, не паникуй.

Я кивнула и постаралась скрыть свои эмоции. За завтраком у меня не было аппетита, но скорее всего из-за моего нервозного состояния. Уроки вокала пока еще не начались, и Михаэля я не видела, да и не хотела видеть до полного выяснения.

Я была очень утомлена и рано легла спать. На следующее утро меня снова тошнило, и к горлу постоянно подкатывал рвотный комок. Я заметила, что Триша все больше и больше переживает из-за меня. Я попыталась успокоить ее:

– Я думаю, что это грипп, и мне уже лучше. Когда Михаэль на уроке заметил, что я плохо выгляжу и спросил, почему, я сказала, что плохо спала. Прежде чем он поинтересовался причиной бессонницы, подошли другие студенты.

После обеда я пошла в библиотеку, чтобы прочитать литературу о беременности, так что придя домой я уже знала, что принимать. Я сняла свитер, бюстгальтер и рассмотрела свою грудь перед зеркалом. Она была увеличенной, соски тоже стали больше, темнее и покрылись тонкими, едва заметными кровеносными сосудами. Все признаки налицо, кровь отлила от головы. Отрицать очевидное было глупо.

Я опустила голову, любовь сделала из меня беззаботную дурочку. Почему? Любовь Михаэля ко мне так быстро превратила меня в женщину, я испытывала женскую страсть, я целовала и любила его как женщина, сердце сделало из меня женщину.