«Дорогая Дон,

Зима выдалась очень трудной, одна снежная буря следовала за другой, но в армии не очень-то обращают внимание на погоду: мы должны всегда делать то, что приказано.

Ты, наверное, обрадуешься, узнав, что меня повысили в звании. Я – часть одного большого механизма, бригады механиков, обслуживающих полигон. Довольно внушительно, да?

Мне кажется, что твои письма где-то задерживаются. А может быть, ты просто очень занята своей карьерой, тогда я рад за тебя. Я всем говорю, что моя невеста – звезда сцены.

У меня куча новостей из дому. Новая жена папы беременна. Мне не очень приятно, что у меня появится новый брат или сестра, после смерти мамы, по крайней мере, странно. Но папа счастлив, он думает, что взамен тебя получит новую дочь.

Я не говорю ему, что ты – это только ты.

С любовью, Джимми.»

Я убрала письмо и закрыла глаза. Мое сердце сжалось. Бедный Джимми, подумала я, как безграничны твоя любовь и доверие. Как я могу ему рассказать обо всем происшедшем?

Когда медсестра заглянула ко мне в палату, я попросила ручку и бумагу, но так и не собралась писать ответ.

Потому что я услышала в коридоре тяжелые шаги, шаги, которые всегда предупреждали меня о надвигающейся опасности. Я испуганно посмотрела на дверь, и через мгновение она открылась, на пороге появилась бабушка Катлер.

Мое сердце сжалось. Некоторое время бабушка стояла на месте и изучала меня своими серыми каменными глазами. Она выглядела еще старше и еще тоньше. Сталь ее волос стала еще заметней. Как всегда, она была одета элегантно, почти до неприличия. На ней была темно-синяя безрукавка, белая блузка и темно-синяя юбка. В ушах были массивные золотые с гранеными алмазами серьги. Губы были ярко накрашены, макияж вообще был сильнее чем когда-либо. Я подумала, что она пытается обмануть годы.

Тонко сжатые губы выдавали ее волнение и гнев, но гордость не позволяла более открыто проявить свои чувства. Несмотря на возраст, бабушка выглядела внушительно.

Находясь далеко от дома, я забыла, как взгляд ее заставлял останавливаться мою кровь в жилах. Мое сердце в предчувствии скандала забилось. Она медленно наклонила голову и подчеркнуто улыбнулась. Я хотела вскочить и закричать, но не двигалась, не издавала никаких звуков, я боялась, что голос мой задрожит.

– Меня ничто ни на йоту не удивляет, – сказала она, закрывая дверь и проходя в комнату. – Именно в таком месте и при таких обстоятельствах… Тебе было всего несколько месяцев, а я уже сказала твоей матери, что вы замешаны из одного теста. Какие бы дорогие подарки тебе ни делали, сколько бы тебе ни помогали, ты всегда будешь обузой для семьи.

Ее улыбка ожесточилась.

– Агнесса Моррис сообщала весьма интересные вещи о твоем поведении. Ты становилась все хуже и хуже, и я ожидала, что подобное случится. Так что для меня это не было откровением, – закончила она, не скрывая удовлетворения.

– Меня не волнует, что вы думаете, – ответила я, так и не сумев твердо посмотреть в ее пылающие ненавистью глаза.

Она рассмеялась и осмотрела палату.

– Ну и берлога у тебя. – Бабушка, опираясь на трость, подошла и резко села на кровать. – Смотри на меня, когда я разговариваю с тобой, – вспыхнула она.

Я подняла голову, но выдержать ее жестокого, ошеломляюще жестокого взгляда я так и не смогла. Еле заметная улыбка продолжала гулять на ее губах, губах, которые, кажется, забыли как улыбаться.

– Не волнуйся, я не ожидала, что ты исправишься, несмотря на частые сообщения, получаемые нами о твоих предполагаемых успехах в музыке и пении.