Наташа склонилась над фотографией. Сверху из квартиры Эмили Ланкастер доносились голоса, там двигали стулья.

– Томас, – проговорила Наташа, – это невозможно. По телефону говорила не женщина.

– Ты права, она не говорила, но она писала тексты этих разговоров. Говорил кто-то другой, кого она нанимала, и мне кажется, я знаю, кто это. – Он вздохнул. – У нее есть брат, с которым она, судя по всему, очень близка. Я имею в виду противоестественную близость. Согласно некоторым источникам, он ее любовник. Сейчас я расскажу тебе о брате. Слушай внимательно. У них обоих, как нетрудно догадаться, проблемы с психикой. Она нанималась на работу по всей Америке. Она работала и в той фотолаборатории в Калифорнии. В отличие от брата она имеет шансы получить работу. У него нет ни профессии, ни ремесла, и, как это ни странно, его действительно зовут Джозеф.

– В июле, через неделю после того, как мы с Джонатаном путешествовали по Глэсьер-парку, и почти сразу после того, как был убит австралийский турист, психическое состояние Джозефа ухудшилось. Его поместили в психиатрическую клинику здесь, в Нью-Йорке. В конце концов его выпустили – ровно две недели назад, в четверг двенадцатого ноября. Мою квартиру разгромили на следующий день – в пятницу, тринадцатого. В тот же день возобновились звонки. Разумеется, этот день – пятница тринадцатого – был выбран не случайно. Теперь нетрудно понять, почему мы получили пять месяцев передышки.

– Но писем тоже не было… – Она повернула к нему потрясенное лицо. – А здесь, здесь ничего не было целую неделю. Ты видел ее вчера? Ты говорил с ней? Ты ее узнал?

– Нет, конечно, нет. Теперь она выглядит иначе. В любом случае я бы ее не вспомнил.

– Она тебе сказала, что когда-то у тебя работала? – В глазах у нее появился ужас, а руки задрожали. – Томас, я не понимаю. Ни одна женщина не может вынашивать такой план! Столько лет. А сколько труда она в это вложила! Так может себя вести только одержимая. Она мстит тебе за то, что ты ее уволил? Неужели можно так ненавидеть и так мстить?!

– Кто знает? – Он отвел глаза. – Она действительно одержима моими фильмами. Она сумасшедшая. Ее мотивы меня не интересуют, я просто хочу, чтобы ее и ее братца нашли и посадили в тюрьму, в психушку, куда угодно, лишь бы они исчезли из моей жизни. Вот и все.

– Это невыносимо. – С внезапным отчаянием его жена встала так, чтобы видеть его лицо. – Ты лжешь, Томас. Почему ты лжешь? Я так хорошо тебя знаю. Я вижу, когда ты лжешь, – что-то происходит с твоими глазами, с твоим голосом.

– Наташа, давай оставим это. Сейчас это несущественно.

– Несущественно? Я так не думаю. Томас, лучше скажи мне правду. Дело в ком-то из них? Это девушка или ее брат? Могло быть и то, и другое, мы оба это знаем.

– Девушка.

– Ты с ней спал? Когда мы снимали этот фильм, да? Но ведь тогда только родился Джонатан, он был младенцем. Ты был тогда так счастлив, так нежен со мной! Я думала…

– Да, тогда. И вчера у меня в квартире тоже. Только слово «спал» в данном случае не подходит. Наташа…

– Господи, я все еще ревную! – Она отвернулась, закрыла лицо руками. – Я все еще не могу этого выносить, даже сейчас. У тебя в квартире? Какая-то женщина, неизвестно откуда появившаяся? Женщина, которую ты даже не знаешь?

– Наташа, весь смысл в том, чтобы не знать их ни до, ни после. – Он вздохнул, встал и неловко обнял ее за плечи. – Наташа, перестань. Мы проходили это тысячу раз. Она не имеет значения. Они все не имеют никакого значения. Они нужны мне на пять минут, от силы на десять, а потом все кончается.