– Конечно. Люди болтали всякое. Братья Конрад были богатыми – и странными. О них всегда судачили.

– Но вот как получилось, – продолжала Фробишер, понизив голос. – Все их старания пошли прахом. Каждую ночь один из братьев оставался с ней, они делали это по очереди. И в один прекрасный день кто-то из них…

– Я слыхала, – сказала одна из дам почтенного возраста, – что братья поссорились, и один из них нарочно выпустил сестру.

– Возможно. При тех обстоятельствах очень даже возможно. – Эмили обвела взглядом стол. – Они все были так близки между собой.

– Как бы там ни было, – упорно продолжала свой рассказ Фробишер, – была совершена роковая ошибка. Дверь оставили незапертой. Она выбежала в большую гостиную в белом муслиновом платье…

– В голубом, Фробби. Я всегда слышала, что в голубом.

– В белом, Эм. В белом платье – на самом деле это было что-то вроде ночной рубашки – и с распущенными черными волосами. Это была очень красивая молодая женщина. Было летнее утро. Стояла жара, и окна были открыты. Братья пытались ее утихомирить, во всяком случае, так они потом говорили. Но она вырвалась, издала прощальный крик и выпрыгнула в окно. Или… – Фробишер многозначительно умолкла и обвела всю компанию мрачным взглядом. – Или ее столкнули. Но кто? Старший из братьев? Младший? Оба? Увы, история об этом умалчивает. И, разумеется, потом дело замяли. Хотя поговаривают…

– Она носила ребенка? – тихо проворковала вторая дама.

– Шесть месяцев, – быстро вставила Эмили. – Шесть месяцев, дорогие мои. И ее череп раскололся как орех как раз напротив главного входа.

Линдсей издала невнятный звук.

– Бедный малютка, – сказала третья дама, внимательно взглянув на Линдсей. – Как это ужасно! Скажи, Эмили, она была совсем безумной? Как ты думаешь?

– «Белым саваном укрыли, гроб усыпали цветами…» – вместо ответа пропела Эмили. – А почему она сошла с ума? Никто не знает, потому что братья, естественно, ничего никому не рассказывали.

Наступила тишина. Одна свеча потухла. Линдсей почувствовала, как Колин гладит ее руку под столом. Роуленд мрачно смотрел куда-то вдаль. Ник Хикс, который, как ни странно, тоже молчал, передал кому-то блюдо с булочками и, подумав, взял одну себе.

– «И усыпана цветами», – произнес он, ухватившись за цитату Эмили и бросив на нее чарующий взгляд, призванный выразить признательность. – Так кто был таинственным любовником? Один из братьев? Или об этом история тоже умалчивает?

– Умалчивает, – сухо ответила Эмили.

Ник Хикс никогда не замечал, что его пытаются осадить. Он решил развить тему.

– Но что потом стало с братьями-кровосмесителями? Могу поспорить, они плохо кончили.

– Вы правы.

– Захватывающе. – Хикс набрал в грудь побольше воздуха. – Знаете, Эмили, это напоминает мне первую постановку «Гамлета», в которой я играл. В Стратфорде – сто лет назад, разумеется. Дни моей юности. Я только что кончил театральную школу и играл Озрика.