|
К тому же она предпочитала думать, что только ради дочери я совершаю еженедельные визиты в Бруклин. Я сказал, что собираюсь… Или надо отложить по каким то причинам? – Нет нет. – Она странно дернула головой и отвернулась, будто искала что то в ящике комода. Она согнулась над ящиком, я подошел к ней сзади и обхватил за талию. – Мона, скажи мне… Может быть, тебе неприятно, что я там бываю? Скажи мне прямо. Потому что, если это так, я перестану туда ходить. Все равно когда нибудь это кончится. – Ты же знаешь, что я вовсе не хочу этого. Разве я хоть раз говорила что нибудь против? – Н е е т, – протянул я, опустив глаза к узорам на ковре. – Н е е т, ты никогда ничего не говорила, но иногда мне хочется, чтобы ты… – Зачем ты это говоришь? – крикнула она с возмущением. – Разве ты не имеешь права видеться с собственной дочерью? На твоем месте я делала бы то же самое. – Она остановилась на секунду и вдруг, не в силах сдержаться, выпалила: – Но я бы никогда не бросила своего ребенка. Я бы не отказалась от него ни за что на свете. – Мона, что ты несешь? Что это значит? – Только то, что я не могу понять, как ты мог так поступить. Я такой жертвы не стою. И никто не стоит. – Давай перестанем об этом, – сказал я. – А то мы черт знает что наговорим. Я только скажу тебе, что ни о чем не жалею. Это не жертва, пойми. Я добивался тебя, и я тебя получил. Я счастлив. Я бы всех мог забыть, если б это было необходимо. Ты для меня – все на свете. И ты это знаешь. Я обнял ее и прижал к себе. По ее щеке поползла слеза. – Послушай, Вэл. Я не прошу тебя ни от чего отказываться, но… – Что «но»? – Не мог бы ты хоть раз в неделю встречать меня после работы? – В два часа ночи? – Я понимаю… Неподходящее время… Но мне страшно одиноко, когда я выхожу оттуда. Особенно после танцев со всеми этими мужиками, противными, тупыми, мне и говорить то с ними не о чем. Прихожу домой, а ты уже спишь. Что же у меня остается? – Не говори так, прошу тебя. Конечно, я буду тебя встречать. – Ты мог бы поспать немного после ужина и… – Да да. Почему ты мне раньше не сказала? Жуткий я эгоист, мне это и в голову не приходило. – Ты не эгоист, Вэл. – Еще какой… Послушай, а если я сегодня проедусь с тобой вечером? Потом вернусь домой, посплю и к закрытию подойду тебя встретить. – А это не будет слишком утомительно? – Это будет восхитительно, что ты! По пути домой я рассчитал время таким образом: в два часа мы с Моной где нибудь заморим червячка, потом час дороги на надземке. В постели Мона, прежде чем заснуть, поболтает. Заснем мы часов в пять, а в семь мне снова вставать и собираться на работу. Однако! Теперь мне пришлось обзавестись привычкой каждый вечер переодеваться, готовясь к рандеву в дансинге. Не то чтобы я ходил туда каждый вечер, но старался бывать по возможности чаще. Переменой в одежде – рубашка цвета хаки, мокасины, трость, одна из тростей Карузерса, стянутая Моной, – утверждалась моя романтическая сущность. Я жил двумя жизнями: одну я проводил в «Космодемоник Телеграф Компани», другую – с Моной. Иногда к нам присоединялась в ресторанах Флорри. Она подыскала себе нового любовника, немца врача, который, судя по всему, обладал чудовищным инструментом. Это был единственный мужчина, удовлетворявший ее полностью, о чем Флорри и высказывалась совершенно открыто. Хрупкое на вид создание с истинно ирландской рожей, тип настоящей обитательницы Бродвея, Флорри имела между ног дырищу, в которую легко провалился бы кузнечный молот. |
