|
Потому, я думаю, она так ненавидит меня. Я – паршивая овца в семейном стаде. – А отца вы, кажется, любите? – Обожаю. Мы с ним очень похожи. А всем остальным я чужая, у меня с ними ничего общего. – Но вы помогаете всей семье? – спросил Кронский. – Кто вам это сказал? Ох, вы меня все таки обсуждали, когда… – Нет, Мара, никто мне ничего не говорил. Это можно узнать по вашему лицу. Вы многим жертвуете ради них и потому несчастны. – Не стану отрицать, – сказала она. – Я делаю все это ради отца. Он болен и больше не может работать. – А что же ваши братья? – Ничего. Просто лодыри… Я их избаловала. Понимаете, в шестнадцать лет я убежала из дома. Целый год меня не было с ними, а когда вернулась, увидела, что в доме полная нищета. Они совершенно беспомощны. Одна я на что то способна. – И вы их всех содержите? – Пытаюсь, – сказала она. – Это так тяжело, что иногда хочется все бросить. Но не могу. Они просто умрут с голоду, если я их брошу. – Ерунда! – взревел Кронский. – Именно так и надо поступить! – Нет, не могу. Пока жив отец, я на все пойду, проституткой стану, только б ему не было плохо. – Уж это они вам точно позволят, еще бы! – сказал Кронский. – Послушайте, Мара, ведь вы сами себя ставите в ложное положение. Вы же не можете за всех отвечать. Пусть сами о себе позаботятся. Заберите с собой отца, мы вам поможем присматривать за ним. Он ведь не знает, как вам приходится зарабатывать? Вы ведь ему не рассказывали о дансинге? – Нет, ему – нет. Он думает, что я служу в театре. Но мать знает. – Это ее беспокоит? – Беспокоит? – Мара горько усмехнулась. – С тех пор как мы живем вместе, ей всегда было плевать на то, чем я занимаюсь. Она говорит, что я пропащая. Шлюхой меня называет. Я, мол, вся в свою мать. Я вмешался в разговор. – Мара, – сказал я. – Я не думаю, что все так уж плохо. Кронский прав: тебе надо освободиться от них. Почему бы не поступить так, как он предлагает, бросить их всех и взять отца к себе? – Я бы так и сделала, – сказала Мара. – Но только отец никогда мать не оставит. Она его крепко держит, он с ней совсем как ребенок. – А если он узнает, чем ты занимаешься? – Он никогда не узнает. Я никому не позволю рассказать ему об этом. Мать однажды заикнулась, так я предупредила, что убью ее, если она вздумает ему рассказать. – Мара опять горько усмехнулась. – И знаешь, что произошло потом? Она стала говорить, что я отравить ее хотела… В эту минуту Кронский предложил продолжить разговор на квартире у его приятеля в Аптауне. Приятель в отъезде, и мы можем оставаться там хоть всю ночь. В метро поведение Кронского изменилось: снова появились взгляды исподлобья, ехидные шуточки, мефистофелевская язвительность, – словом, он стал таким же бледноликим гадом, каким был всегда. Это означало, что, считая себя неотразимым, он имеет право строить глазки каждой смазливой бабенке. На лбу у него выступила испарина, воротничок взмок. Он прыгал с темы на тему, речь его стала лихорадочной, бессвязной. Таким диким способом он пытался создать атмосферу происходящей с ним драмы; он бестолково размахивал руками, словно попавший в перекрестье двух прожекторов, обезумевший от света нетопырь. К моему ужасу, Маре пришелся, казалось, по вкусу этот спектакль. – Он совершенно сумасшедший, твой приятель, – шепнула она мне, – но он мне нравится. Замечание достигло ушей Кронского. Он трагически усмехнулся и вспотел еще сильнее. |
