– Так он же предупреждал, этот Некто невидимый. Отключил мозолистое тело – и привет.

– Что‑что?

– Тоже мне математик, приобщившийся к биологии! Так это же нервная связь между полушариями мозга.

– Я не расслышал. Отключение, кстати, одностороннее. Я слышу Вителлия, вижу его отражение в ложе фонтана, а он меня – нет. Зато я не в состоянии проверить реальность этого мира. Он может, а я – нет. Вдруг все это только мираж?

– Смотри. Марцелл оперся рукой о мрамор скамейки. Холодный, между прочим. И гладкий. Оба чувствуем. А теперь – опустил. Рука дрожит.

– Возвращаю комплимент, биолог. Эта дрожь называется тремором.

– Давай по‑человечески. Просто волнуется. Интересно, зачем твоему Некто эта экскурсия в Древнюю Сирию?

– Опыт дистанционной передачи информации, заключенной, по‑видимому, в этой квазиисторической ситуации.

– Ошибаешься, – вмешался Голос. – Не квази, а действительно исторической. Прислушайтесь и внимайте.

«Кажется, мой Марцелл действительно прерывает молчание», – принял Рослов мысль Шпагина и тотчас же услышал железную латынь соратника и друга проконсула. Тот был тоньше, суше и подвижнее Вителлия, и Рослов даже позавидовал, что Шпагину достался более совершенный образец древнеримской породы.

– Позволь мне перебить твои думы, мой Вителлий. Ты, кажется, сказал: Хрестус – миф. Еще один миф. А ведь этот миф рожден не без участия Понтия.

– Не понимаю.

– Молва говорит, что он казнил сына Божьего.

– Когда?

– Семь лет назад. Незадолго до восстания в Тивериаде и Кане.

– Вздор, – отмахнулся Вителлий. – Тогда был повешен Варавва, убийца императорского курьера. Я хорошо помню это, потому что Понтий сам отправил донесение Тиберию. Но я перехватил его и оставил только сообщение о галилейской смуте.

– Жаль, что умер Тит Ливий, – вздохнул Марцелл. – Какую чудесную главу написал бы он о превращении разбойника в сына Божьего. Но у меня в Риме есть Цестий, который тоже записывает все достойные памяти события в империи. Пусть реабилитирует неповинного прокуратора. Все‑таки он не казнил пророка, которого не было.

– А зачем? – вдруг спросил Вителлий.

Марцелл подождал, пока проконсул ответит сам.

– Он уже не прокуратор, Марцелл. С этой минуты. Ты собрал все сведения о восстании самаритян?

– Все, мой Вителлий. Оно уже подавлено.

– Это не облегчает положения пятого прокуратора Иудеи. Не смуты и раздоры укрепляют величие Рима, а мир и благоденствие в границах империи. Пусть сам едет объясняться с Тиберием.

– А его место?

– Займешь ты. А главу о казни пророка, приписываемой Пилату, потомки не прочтут ни у Ливия, ни у Цестия. О последнем уже ты позаботишься. Зачем исправлять молву, если она обижает негодного. Пусть обижает.

Марцелл встал и молча поклонился Вителлию.

«А историю оба все‑таки обманули, – тотчас же сигнализировала Рослову мысль Шпагина. – Пустили неопровергнутый миф на свободу, как бактерию из разбитой колбы. Только непонятно, зачем нам демонстрируют эту историческую гравюрку? Мы и так знаем, что миф – это миф».

– Вы об этом думали, а я вмешался, – сказал Голос. – Кстати, гравюрка, о которой вы говорите, могла бы стереть начисто миф о Христе. Это глава из «Меморабилий» Клавдия Цестия, изданных Марцеллом в конце первого века по вашему летосчислению. Марцелл не согласился с Вителлием и обнародовал разговор, который уже тогда разбивал постамент христианской доктрины.