– Хороши шуточки! Вроде ковбойских из вестерна. То стреляют над ухом, то в затылок. И жара адовая.

– Здесь тоже.

– Хлебни пивка. Оно в ящике под Андреем.

– Вечер скоро. Пожалуй, домой пора.

– А что? Катер внизу дожидается. Пошли. Вдруг еще на полюс закинет?

– Не закинет, – сказал Рослов, потягиваясь. – Кажется, действительно конец представлению. И режиссер отбыл.

– Он же и драматург.

Смайли высосал всю жестянку с пивом и швырнул банку на белый скат рифа.

– Не сори.

– Все одно волной смоет. – Он, как и Рослов, потянулся с удовольствием.

– Двое суток отсыпаться буду. От приключений и войн. Хорошо все‑таки, мальчики, дома, а не в Африке.

– «В Африке гориллы, – сказал Рослов по‑русски, – злые крокодилы будут вас кусать, бить и обижать… Не ходите, дети, в Африку гулять».

– Стихи? – зевнул Смайли. – Переведешь или не стоит?

– Пожалуй, не стоит. Ты кем был в этом спектакле?

– А ты не видел?

– Тебя? Нет.

– Я же Ван‑Хирном был. Ландскнехтом бывшего катангского владыки Моиза Чомбе. Суперменом из «великолепной семерки». Почти Юлом Бриннером.

– Не клевещи, – сказал Шпагин. – Просто убийцей за бельгийские франки. Дрянцом. Слыхали, ваше преосвященство, оказывается, мы с вами Боба кокнули?

– После того, как он кокнул меня, – поморщился епископ. – Чертовски умирать надоело, джентльмены.

– Вас, епископ, кокнул не я, а Ван‑Хирн. На этот раз я не мог ему помешать. Я сидел у него в черепной коробке и мысленно кусал губы. Бесись не бесись, полная беспомощность. Почему‑то Селесте понадобились мои «подавленные эмоции».

– Это он сам сказал? – спросил Рослов.

– Сам. Два раза мы с ним поговорили, пока Ван‑Хирн постреливал. Ну что стоило Селесте подавить эту пакостную личность? Никаких усилий. Один какой‑нибудь импульс, волна или черт его знает, чем он орудует… Так нет – заупрямился. Только в последний момент сжалился – выпустил.

– Когда?

– Сразу же после выстрела в епископа, когда я уже ничего не мог исправить. Помните, как я закричал: «Остановитесь! Я не Ван‑Хирн!»

– Значит, убили все‑таки вас, а не голландца, – вздохнул епископ. – Жаль. Только объясните мне, пожалуйста, чего добивался Селеста? Ну, у Смайли «подавленные эмоции». У меня трансформация мировоззрения. А что у вас?

Шпагин задумался.

– Боюсь, что не сумею вам ответить. Я был просто сотрудником подпольной газеты «Либерасьон».

– А я – ее редактором, – сказал Рослов. – Позвольте представиться: Гастон Минье, бывший фельетонист парижской «Суар», которого нелегкая занесла в Конго. Кстати, я ни разу не вспомнил о том, что есть на свете некий математик по имени Андрей Рослов.

– И я, – прибавил Шпагин, – ничего не знал ни о Шпагине, ни о Селесте. В лице епископа видел только повстанческого священника, которого война научила думать и жить. А зачем это понадобилось Селесте, даже представить не могу. Может быть, он извлек этих французов из своей космической памяти в связи с какой‑нибудь весьма существенной для него информацией? Скажем, поведение иностранцев в Конго. Одни покупают таких, как Ван‑Хирн, другие постреливают на эти деньги, третьи уходят к повстанцам. Но это лишь предположение, да и то сомнительное.