Я не разделял его радости. Мне вспомнился один из самых тяжелых моментов моей жизни.

– Я сказал тебе тогда, что по горло сыт упрямством твоего родителя и его идиотской теорией и не буду больше ему помогать, – напомнил я Джин.

– И я ответила, что ты должен по крайней мере делать вид, будто веришь в его идеи: ведь он сдает на глазах, доктор очень за него боится, и новое разочарование может его доконать.

Я решительно покачал головой:

– Я в точности помню, что ты ответила, Джин. Ты сказала: «Значит, ты такой же бездушный, как и все остальные, раз бросаешь старика в трудную минуту». Это были твои слова.

Оба они смотрели на меня, не отрываясь.

– Ну и пошло‑поехало, – продолжал я вспоминать, – пока наконец я не сказал, что, видно, упрямство у вас в крови, а ты мне ответила, что вот, спасибо, вовремя узнала, что у меня в крови – эгоизм и бездушие.

– О, Питер, я бы никогда… – начала Джин.

Но тут мой двойник взволнованно перебил ее:

– Наверно, в этот момент все и случилось – в этот самый момент! Я никогда не говорил Джин о ее фамильном упрямстве. Я сказал тогда, что готов поставить еще опыт и что постараюсь быть со стариком как можно терпеливее.

С минутку мы сидели молча. Потом Джин сказала дрожащим голосом:

– Так все и получилось. И ты ушел и женился на ней вместо меня! – Казалось, она вот‑вот заплачет. – Ах, как все ужасно, Питер, милый!…

– Сначала ты обручилась с Толлбоем, а я сделал ей предложение уже после, – сказал я. – Но это, наверно, была не ты, конечно, не ты. Это была другая Джин.

Она протянула левую руку и взяла руку мужа в свою.

– Ах, милый, – опять заговорила она тревожным голосом, – ты только подумай об этой другой «я». Бедная она, бедная… – Джин на минуту остановилась. – Может быть, нам вообще не стоило приходить. Сначала все шло нормально, – добавила она. – И, понимаешь, мы думали, что придем к себе, то есть к вам, в вашем времени, и встретим там тебя и другую меня, и все будет хорошо. Надо было мне раньше догадаться. Едва я увидела занавески, которые она повесила на окнах, как у меня сразу возникло ощущение – тут что‑то неладно. Я уверена, что я бы такие никогда не повесила и другая «я» – тоже. И мебель – ну совсем не в моем вкусе. А сама она – о Господи!… Да, все получилось совсем, совсем не так, и только потому… Это ужасно, Питер, просто ужасно!…

Она вынула из сумочки носовой платок, вытерла глаза и высморкалась. Затем порывисто обернулась ко мне: в глазах ее по‑прежнему стояли слезы.

– Ну, послушай, Питер… Ведь я совсем этого не хотела… Это все вышло неправильно… А та, другая Джин, где она сейчас?

– По‑прежнему живет в нашем городке, – ответил я, – только ближе к окраине, на Ридинг‑роуд.

– Ты должен пойти к ней, Питер.

– Но послушай… – с ожесточением начал я.

– Она же любит тебя, ты ей нужен, Питер. Ведь она – это я, и я знаю, что она чувствует… Как ты этого не понимаешь?

Я в свою очередь посмотрел на нее и покачал головой.

– Ты тоже не все понимаешь, – сказал я. – Знаешь ты, каково это, когда нож поворачивают в ране? Она замужем за другим, я женат на другой, и между нами все кончено.

– Нет, нет!… – вскричала она и в волнении опять схватила мужа за руку. – Нет, ты не можешь так поступить по отношению к самому себе и к ней. Это просто… – Она смолкла и в отчаянии повернулась к другому Питеру.