|
Сквозь арочные проемы справа и слева от меня виднелись голубое небо и макушки деревьев. Девушка, которая сидела возле одного из проемов, бросила взгляд в мою сторону и произнесла какую‑то фразу на диковинном языке. Судя по интонации, это был вопрос. Естественно, я ничего не ответил, лишь продолжал смотреть на нее. Она того стоила. Высокая, пропорционально вложенная, темно‑русые волосы перехвачены лентой; платье из прозрачного материала, облегавшего стройную фигурку бесчисленными пышными складками. Мне вспомнились картины прерафаэлитов. Девушка повернулась; складки платья – должно быть, легкого, как паутина – взметнулись и опали, создав столь популярный в древнегреческой скульптуре эффект застывшего движения.
Когда я не ответил, девушка нахмурилась и повторила вопрос – разумеется, с тем же результатом. Признаться, я не особенно прислушивался к ее словам. Меня занимали собственные мысли. «Похоже, ты допрыгался, дружок», – сказал я себе и решил, что попал в преддверие ада или… в общем, в преддверие чего‑то потустороннего. Я не испытывал ни страха, ни даже особенного удивления; помню, что подумал: «Да на том свете, оказывается, неплохо». Странно только, что на Небесах нашлись почитатели художественной школы викторианской эпохи. Глаза девушки изумленно расширились, в них мелькнула тревога. Она приблизилась ко мне. – Вы не Хайморелл? По– английски она говорила с любопытным акцентом. Я не имел ни малейшего понятия, что такое «хайморелл», поэтому промолчал. – Не Хайморелл? – продолжала допытываться девушка. – Кто‑то другой? Похоже, Хайморелл – имя. – Меня зовут Терри, – сообщил я. – Терри Молтон. Рядом стоял некий зеленый предмет, на вид чрезвычайно Жесткий, однако девушка села на него и уставилась на меня. Ее лицо выражало одновременно недоверие и изумление Я все больше приходил в себя. Обнаружил, что лежу на длинной кушетке и накрыт чем‑то вроде легкого одеяла. На всякий случай я пошевелил правой культей – под одеялом неожиданно обрисовались очертания нормальной, целой ноги. Боли не было и в помине. Я сел, не помня себя от радости, ощупал обе ноги, а потом, чего со мной не случалось много‑много лет, разразился слезами… О чем мы говорили сначала, в памяти не отложилось. На меня нахлынуло столько новых впечатлений, что я был совершенно сбит с толку. Запомнил лишь имя девушки, которое показалось мне чересчур уж причудливым – Клитассамина. Английские слова она произносила с запинкой; я еще подумал – неужели и в преддверии рая все говорят на разных языках? Ну да Бог с ними, с языками. Что же со мной случилось? Я откинул одеяло и обнаружил, что лежу нагой. Как ни странно, моя нагота не смутила ни меня самого, ни девушку. Ноги… Это не мои ноги! И руки, которыми я их ощупывал, – не мои. Пускай, зато я могу двигать ногами, шевелить пальцами. Я осторожно встал – впервые за четыре с лишним года. В подробности вдаваться не стану, поскольку иначе мои слова будут сродни описанию Нью‑Йорка, каким он показался, к примеру, дикарю с Тробриандских островов. Скажу только, что, подобно тому самому дикарю, многое мне пришлось просто принять на веру. В комнате имелся странного вида аппарат. Клитассамина нажала несколько кнопок на панели управления, и из отверстия в стене выехала стопка одежды. Ни единого шва, все вещи из прозрачного материала. На мой взгляд, они были чисто женскими, однако поскольку девушка предложила мне одеться, возражать я не стал. Затем мы вышли из комнаты и очутились в просторном холле. Знаете, если Манхэттен скроется однажды в водах Гудзона, вокзал Гранд‑Сентрал будет выглядеть приблизительно таким же образом. Нам встретилось несколько человек, которые, по‑видимому, никуда не спешили. Все в одеждах из того же прозрачного материала, различались наряды только фасоном и цветом. |
