Медленно покидали силы и Петра Петровича. Но он еще держался, не показывая родным и друзьям бесконечной своей усталости.

Каждый вечер, надев барнаульский полушубок и валенки, он выходит на прогулку. Медленно бредет по берегам Невы, прислушиваясь к шуму великого города. Тихо, почти тепло. Падает мягкий февральский снежок. Неподвижны белые березы, клубится пар над речными прорубями. Его следы на снегу наливаются синим сочным светом, точь-в-точь как на ледниках Хан-Тенгри.

А город Петра все шумит, все шумит, роняя звонки трамваев. Крики разносчиков, рев ямщиков, звуки оркестра вырываются из общего напряженного гула. Город поэтов и путешественников стал городом царских чиновников, капиталистов, измельчавшей дворянской знати. И городом бедняков, рабочих предместий, где идет своя, непонятная для Петра Петровича жизнь. Ему надо бы проникнуть в эту жизнь рабочего человека, присмотреться к ней, исследовать ее, но теперь уже поздно. «Теперь уже слишком поздно». Вот ведь когда — через полвека припомнились слова Александра Гумбольдта.

Он спускается на Неву, останавливается у проруби. Вороненая вода вспухает, крутится, отсвечивает бликами вечерних огней. Опершись на палку, смотрит он в крутящуюся невскую воду. Из глубин памяти всплывают имена давно ушедших друзей — их бесконечно много. Почти каждый из друзей оставил свой незабываемый след в истории народной.

Мимо проходит студент в тонкой шинели. Стайка мальчишек проносится мимо — беспечное, всегда чудесное детство. Какая-то девушка оглядела его с головы до ног и прошла равнодушно.

Идут сосредоточенные, суровые молодые рабочие, должно быть, на фабрику, в ночную смену. Незнакомое молодое поколение не обращает на него внимания. Новая, настороженная, тревожная жизнь окружает его. Он тоскливо оглядывается. Опять, как молния, сверкают строки: «Признаю тебя, жизнь, принимаю. И приветствую звоном щита!» Кому принадлежат эти строки? Феноменальная память подводит: он никак не может вспомнить имя поэта. Кто он? Старик? Юноша? Впрочем, настоящие поэты, как и ученые, возраста не имеют. Когда-то кому-то он уже говорил эти слова.

Ему душно, он расстегивает полушубок, снимает шарф, глубоко вдыхает морозный воздух. Медленно возвращается домой. Устало ложится в постель: все тело ломит, пульс участился, болит голова.

Утром доктор ставит диагноз — воспаление легких.

Петр Петрович живет в каком-то сухом зыбком тумане. Из тумана наплывают на него исплаканное лицо жены, сосредоточенные глаза сыновей. В тумане тускло горят цветы мексиканских кактусов, стол с рукописями все время ускользает в серую пелену. Сам же он плавно покачивается на постели: вверх-вниз, вверх-вниз.

Из искрящегося тумана возникают белые ломаные очертания. Что это, заиндевелые березы, ромашки на берегах Рановы, снежные сугробы? Очертания растут, увеличиваются, а над ними в черном небе мелкие резкие звезды. А, да это же Небесные горы! Над вершиной Хан-Тенгри сверкает Полярная звезда, слева ковш Большой Медведицы…

Он шевелит распаленными губами.

— Что тебе? — наклоняется Елизавета Андреевна.

Он не в силах ответить жене.

Семь звезд Большой Медведицы трепещут, мигают, гаснут. Исчез Орион, вот-вот погаснет созвездье Тельца. Он откидывает одеяло, приподнимается на локтях. Держит перед собой морщинистую с растопыренными пальцами руку. И бессильно роняет ее на одеяло. Раздается долгий, глубокий вздох. Еще один, еще…

Он скончался 14 февраля 1914 года в восьмидесятивосьмилетнем возрасте.

Такие люди, сколько бы они ни жили, умирают слишком рано.

1963–1965

Основные даты жизни и деятельности П.