— А вы ничего, ничего, вы, пожалуйста… — бормотала девочка. — Все знают, она такая. И вы не плачьте. Я поищу. Я весь тупик обегаю. Я тут все места знаю.

Саша шла молча, опустив голову. Девочка отстала, шаги ее затихли.

…Через два часа Саша вернулась, держа на руках Аню.

— Мама, тупик! Мама, колонка, мама, калитка! — говорила Аня, протягивая руку.

Саша давно перестала замечать все это, а теперь видела: все радуется в ответ Ане — и тупик, и колонка, и калитка.

Саша опустила девочку на землю и выпрямилась.

— Дружок! — закричала Аня.

Он полз, прижимаясь брюхом к земле, не скулил, не лаял и даже не вилял хвостом. Он замер от счастья и вдруг, опомнившись, завизжал и запрыгал, как мячик. Потом опрокинулся на спину, задрал кверху лапы и вновь вскочил, залаял, завилял хвостом.

— Пришел! — сказала Саша. — Пришел мой милый, пришел дорогой!

— Мама, ты чего плачешь?

— От радости, — ответила Саша. — Ты дома! Мы дома!

И семья вошла в комнату — Саша, Аня и Дружок.

Зима. Не белая, не пушистая. Темная, сырая. От Мити пришла одна телеграмма — из Алма-Аты, и письмо из дому, он написал его перед отъездом на фронт. И одно письмо с фронта. Она помнила каждую букву в этом письме, оно постоянно было с нею. Сколько раз она читала и перечитывала его: и в больнице, и дома, и на улице. Читала снова и снова, читала наизусть, уже не вынимая из конверта.

Она не могла сказать, часто ли она вспоминала Митю. Она думала о нем неотступно, не расставалась с ним ни на минуту. Прежде все ташкентские улицы были для нее одинаковы. Теперь стало не так. Улицы ожили, он населил их. И первое время после его отъезда все радостно напоминало: вот здесь, на этом углу, мы остановились, и он сказал: «Посмотри на меня». Почему это было так важно? «Посмотри на меня…» Я посмотрела. И он сказал: «Моя…»

А вот тут у почты мы простились, я пошла в больницу. Он сказал: «Целый день без тебя. Длинный пустой день». Потом он пришел за мной: «Саша, какой подарок — мы освободили Клин и Ясную Поляну!» И еще он сказал: «Вот мы и опять вместе». Я сказала: «Теперь время помчится вскачь». А он ответил: «Завтра я уеду…» И уехал.

Потом, вскоре после его отъезда, освободили Калугу. Саша написала туда — и вот пришло письмо от Николая Петровича. Письмо скупое: «жив, надеюсь еще увидеть вас и Аннушку». И Саша вспомнила: когда перед самой войной она ездила в Калугу, Николай Петрович сказал ей: «Что-то с вами случилось хорошее, дитя мое…»

Неужели он тогда понял то, чего она сама еще не понимала? «Что-то с вами случилось хорошее, дитя мое…» Да, видно, это случилось с ней еще тогда… Только она этого не знала. Теперь знает. И думает об этом неотступно. Она писала Мите каждый день. Писать — значило говорить с ним. Ей казалось, она забыла слова, от которых падает сердце. Она больше не хотела знать их, не вспоминала, не повторяла. Но, забытые, они жили в ней.

Саша писала Мите каждый день, но ответных писем не было. И когда потянулись месяцы без писем, без вестей, ташкентские улицы стали нескончаемо длинными, дорога в больницу — небывало тяжелой.

Заботы шли рядом, как тень.

Аня… Сидит в комнате одна, на корточках, играет пустыми спичечными коробками.