– Первые полосы вам обеспечены, – с ухмылкой за­явил Брузман. – А вот разоблачения не гарантирую.

Он явно пропустил мимо ушей все, что успела выска­зать ему Мишель, – наслушался, должно быть, за свою практику жалоб других, на самом деле виновных клиентов. Действовал он быстро и со знанием дела: освободил Ми­шель, вернул детей под ее опеку, существенно снизил залог для Фрэнка и вытащил его из камеры предваритель­ного заключения, но от него веяло холодом. Рядом с Риком Брузманом Мишель чувствовала себя большей пре­ступницей, чем даже в окружении копов, с наручниками на запястьях.

Все еще с мокрыми от слез щеками, она наконец под­нялась с колен и в который раз обвела гостиную тоскли­вым взглядом. Пусть они были уверены, что в доме спрята­ны наркотики или еще какая-нибудь гадость; пусть у них был ордер на обыск… Но зачем же рвать, ломать и крушить все, что попадается под руку?!

Мишель выбросила осколки в мусорный бак, который заранее поставила посреди комнаты, и снова огляделась. Все картины сорваны со стен, холсты искромсаны, рамки разломаны. Поперек самого большого зеркала легла зигза­гообразная трещина. Вещи изо всех ящиков расшвыряны по полу. Обивка кресел, дивана, пуфиков вспорота; внут­ренности вылезли наружу. Диванные подушки выпотро­шены, и пустые чехлы валяются вокруг, словно гигант­ские, сыгравшие свою роль презервативы.

«Мерзкое зрелище, – думала Мишель, плетясь за но­вым пакетом мешков для мусора. – Мерзкое… хотя и не без чудовищно грубой сексуальности». Дом ее разорен. Са­ма она чувствует себя так, словно подверглась зверскому нападению и изнасилованию на глазах у детей и мужа. Вернуть уют дому непросто, но возможно, а вот память о страхе, слезах и грязи душевной неистребима.

Мишель тоскливо посмотрела в окно. Нужно бы выйти за стульями, заполонившими лужайку во дворе наподобие пьяных в стельку родственников, свидетелей и свиде­тельств семейной трагедии. Нужно бы выйти и ради бедно­го Поуки… вдруг на этот раз найдется? Но она боялась сту­пить на крыльцо и шагнуть за ворота; ей не хватает мужест­ва вновь ощутить на себе любопытные взгляды соседей. «Страх страхом, но привести в порядок и дом, и двор при­дется, – сказала она себе. – Чтобы не добавлять страда­ний детям. Только вот дел столько, что не знаешь, за что хвататься в следующую очередь. Руки опускаются».

Так и не распечатав новый пакет мусорных мешков, Мишель поднялась на второй этаж, прошла по коридору мимо пустых, обезображенных детских и осторожно от­крыла дверь в спальню. Фрэнк, избитый, искалеченный, с заплывшим глазом, недвижно вытянулся на кровати. Дремлет? Она понимала, что не надо бы его будить: покой ему необходим… Но не было сил уйти.

Стоило Мишель опуститься на кровать, как Фрэнк от­крыл глаза. И стоило ей встретить страдальческий взгляд любимых черных глаз, как ее собственные вновь наполни­лись слезами.

– О, Фрэнк! Это ужасно! Они нас уничтожили!

– Ничего подобного. – Выпростав из-под одеяла руку, Фрэнк обнял жену и сморщился.

Боже, как ему, наверное, больно! Но как приятно ощу­щать его тепло и нежность… Пока Мишель рыдала, рука мужа лежала на ее плече, дарила утешение, вливала силу.

– Девочка моя, они на нас напали, это правда. Но не уничтожили. Я не знаю причины обыска, не знаю, кому такое пришло в голову, но я это выясню.