– Ты не представляешь, каково мне было! Когда я понял, до чего мелок был и низок, когда осознал, что ниче­го нет в жизни важнее твоей любви… ты ушла. – Он спря­тал лицо в ладонях, потом вскинул голову и кивнул в сто­рону шкафа. – Это… просто, чтобы выжить. Я не мог ни о чем думать. Есть не мог. Приканчивал одну бутылку виски за другой. Я чувствовал себя дерьмом. То есть я, конечно, дерьмо и есть… но, главное, – я себя таким чувствовал! – Ресницы его потемнели от влаги. – Мне ничто не нужно, кроме тебя. А ты ушла.

Бесподобная, убийственно притягательная наивность! Дело-то все в том, что Рэйд, скорее всего, верит собствен­ным словам. Как верил, скорее всего, и тому, что говорил мисс Сопрано, кем бы она ни была. Его простодушие странным образом равнялось двуличию. Но ведь это не вина его, а беда. Ах, он так раним.

– Ага. Значит, подружка тебе не нужна, но ты все-таки пригласил ее немножко здесь пожить?

Энджи что было сил запустила черной лодочкой в грудь Рэйду, но тот успел подставить ладони, и эффект оказался смазан. В этом весь Рэйд – врасплох его не застанешь, увильнуть от удара он всегда сумеет. Энджи невольно по­качала головой, удивляясь сама себе. Более женский жест и представить трудно. Это ж надо – выстрелить в любовь всей своей жизни (бывшую любовь, милая) туфлей седьмого с половиной размера! Почему бы не пулей тридцать вось­мого калибра, из тех, что взрываются, достигнув цели? Чтобы уж наверняка?

Рэйд встал с кровати, уронив при этом туфлю на пол, и двинулся через комнату к Энджи. Она смотрела на него, не понимая, что происходит. Словно кто-то всесильный направил бег времени вспять. Энджи не знала, чего больше хочет – ощутить его рядом или вытолкать прочь из спаль­ни, из квартиры, из своей жизни. Тело отказалось подчи­няться; она могла лишь считать секунды – или часы? – проходившие с каждым его шагом. Наконец он остановил­ся так близко, что Энджи ощутила свежий аромат его крах­мальной рубашки. Рэйд не произнес ни слова. Энджи тоже молчала, но каждая ее клеточка молила о слиянии с ним. «Животный магнетизм», – пришло на память идиотское определение из женского журнала.

– Я люблю тебя, – раздался его глубокий голос. – Прости меня, Энджи. Клянусь, ты не пожалеешь.

Энджи уткнулась ему в плечо, и его рука легко… о-о-о… так легко и нежно обвилась вокруг нее.

– Я отдала твое кольцо, – прошептала она.

– Я куплю тебе другое.

– Я все рассказала родителям.

– Я буду сгорать от стыда до конца своих дней.

Он гладил ее кудри, снова и снова скользя ладонью от макушки к плечам. Энджи не смогла сдержать дрожь. Все мысли исчезли. Исчезло сомнение. И гнев. Какое счастье вновь утонуть в его объятиях! Энджи хотелось свернуться клубочком, потереться щекой о его грудь, как делают кошки.

Мисс Сопрано для него никто. Можно попробовать за­быть эти жуткие недели. Вычеркнуть, словно их и не было. Рэйд оступился… с кем не бывает? Но этот урок не прошел для него даром.

Из гостиной донесся шум. Что-то упало? Бог с ним. Если и упало, то, судя по звуку, не разбилось. Один из грузчиков что-то выкрикнул; в ответ раздался женский голос. Энджи окаменела. Господи, неужели Сопрано?!

С грохотом распахнулась дверь, и на пороге появи­лась… Лиза. Энджи виновато отпрянула от мужа, точно вор, пойманный на месте преступления.

– Что здесь происходит? – выпалила Лиза, переводя возмущенный взгляд с Энджи на Рэйда.

От стыда у Энджи загорелись щеки. Не она ли часами рыдала в трубку, доказывая Лизе, до чего ненавидит этого подлеца! На миг онемев, она таращила глаза на подругу, которая даже в бешенстве была чудо как хороша: золотис­тые волосы (выглядят просто роскошно), тонкая фигурка, кажется, стала еще более изящной.