Город обратился в военный стан. Он был много меньше Москвы, и полковник Струсь не боялся населения. Каждую выходку против поляка он казнил смертью, и поляки своевольничали как хотели.

Добушинский и Одынец приняли Ходзевича с его другом радостно, словно родных.

— А Кравец где? — спросил Ходзевич.

— Кравец поехал за стацией! — ответил Одынец. — Он любит это!

— Ну а пока к столу, панове. Чем богаты! Прошу! — перебил Добушинский и, обращаясь к Ходзевичу, добавил: — А твоих людей я велел напоить и накормить в холопской избе.

— Благодарю! — ответил Ходзевич, подходя к столу, на котором питья было больше, чем еды.

Все дружно напали на напитки, и скоро разговор оживился.

— Ну а как у вас там? — спросил Одынец.

— Собачья жизнь! — махнул рукой Свежинский.

— А что? Ведь там добра всякого много. Для чего же вы шли туда?

— Э, что говорить! Кабы не гетманы наши. Видите ли, Жолкевский, известно, рыцарь славный, но и осторожный, как трус. Он все говорил: «Нас мало, москвичей много, опасно задирать их!» — и сам сбежал.

— Он с полком уехал?

— Нет! Положим, взял только конвой, а все-таки утек. Головой поставил Гонсевского, а тот еще трусливее.

— Ну?

Свежинский кивнул головой.

— Пана Блонцкого, хорунжего от Зборовского, знали? Ну так помяните его душу!

— А что?

— Да пьян был, выстрелил в икону москалей, что на воротах. Что же думаете? Наш гетман отрубил ему руки, ноги; к воротам их прибил, а тело сжег!

— Да где же это видано! — воскликнул Добушинский.

— Ну вот! — мрачно сказал Свежинский. — Пан Тарновицкий попа ударил, ему руку отсекли. Что же это? А вы говорите — богатый город! Весь полк Зборовского гудит, как улей.

Одынец покачал головой.

— У нас лучше. Что хотим, то делаем. Не хотите ли девчонку, пан мой?

Свежинский махнул рукой.

— Кабы пьян не был!

— Может, ему? — И Одынец лукаво мигнул на Ходзевича, все время сидевшего молча.

— Оставьте его! — ответил Свежинский. — Вы лучше покажите, где нам лечь. Ведь он чуть свет встрепенется.

— А тут мы вас и положим! Гей, Антусь, Петрик!

Вошли два пахолика и стали устраивать на полу постели, а через час все спали, оглашая комнатку храпом.

И снова, едва рассвело, Ходзевич был уже на ногах и торопил с отъездом. Еще солнце не поднялось и было сумрачно, когда они выехали из Можайска.

— Куда же мы? — спросил Свежинский.

— А прямо к тому монастырю, о котором Млоцкий рассказывал, а с него и начнем по лесу шарить. Я знаю манеру шишей. У них здесь где-нибудь притон есть, и в нем они Ольгу держат, потому что куда ее деть?

— Пожалуй, ты прав, — согласился Свежинский. — Ну, с Богом!

Они прибавили рыси. Темный лес окружил их со всех сторон. Два раза они останавливались отдохнуть и закусить и к вечеру подъехали к монастырю. Его развалины представляли тяжелое зрелище.

— Бррр… — сказал Свежинский. — Так и думается, что тут все привидения. Ишь!

Мимо них юркнула летучая мышь. Застонал и заплакал филин.

— Ну, здесь и переночуем! — решил Ходзевич, слезая с коня. — А потом авось и найдем Ольгу среди проклятых шишей.