— За правое дело умерли! — сказал он и отдал приказание: — Сейчас беги к Антону, и пусть все сюда перейдут станом. Здесь хорошо! Убитых схоронить, пленных — на кол, а этого… вон сюда, в сторожку! — И он толкнул ногой Ходзевича.

Еремка быстро передал приказание и сам исчез. Двое шишей подошли к Ходзевичу и, взяв его за голову и ноги, как труп, понесли в избушку, стоявшую у ворот.

— Огня! — приказал Теряев, входя следом за ними.

Внесли поставец и вставили в него пучок смоляной лучины.

Лицо Теряева осветилось злобой.

— Посадите его и уходите.

Ходзевича посадили на лавку, уткнув в угол.

Теряев подошел к нему и заговорил:

— Что, пан, не узнаешь ли меня?

Ходзевич вгляделся в его лицо и покачал головой:

— Помнится лицо твое, а где видел, не знаю!

— Не упомнишь? А теперь тебе надо бы знать меня, потому что спутались наши дороги и не разойтись нам миром. Я, пан мой, — князь Теряев-Распояхин, и бражничали мы с тобой вместе, когда оба у «калужского вора» служили. Бросил я его вольной волей, а ты, как вор, бежал. А бежал потому, что боярскую дочь, разорив усадьбу, волоком уволок. А та боярская дочь моя невеста была. Вот наши дороги и спутались. Понял ли ты теперь? А?

Ходзевич понимал одно — что попался в руки шишей, которые не знают пощады; но, увидев искаженное злобой лицо Теряева, услышав его слова, сказанные шипящим от злобы голосом, он понял, что ему грозит не простая смерть.

Между тем Теряев придвинулся ближе к Ходзевичу и заговорил снова:

— Когда я узнал, что ты разграбил усадьбу князя Огренева-Сабурова да увез его дочь под Смоленск, я чуть памяти не лишился и за тобой следом бросился. Плохо было бы тебе, лях поганый, да на мою беду, а на твое счастье, засада мне дорогу перерезала и меня чуть не убили. Но выздоровел я и дал себе клятву не положу рук своих, не успокоюсь, пока своей невесты не отыщу, пока тебе, лях, не отомщу смертной местью. Говори теперь, где Ольга?

Ходзевич отшатнулся от его лица и ударился головой в стену.

— Я сам ищу ее, — проговорил он, бледнея.

— Как? — не веря ушам, переспросил Теряев.

— Сам ищу ее. Она убежала от меня. Скрылась…

Теряев схватил себя за голову и в ярости забегал по горнице. Его голова кружилась, мысли путались. Вот похититель Ольги! Он думал, что она будет спасена, и вдруг… след снова потерян. «Врет», — мелькнуло у него в голове, и он, снова подбежав к Ходзевичу, не помня себя, ударил его по лицу. Кровь потекла у Ходзевича из рассеченной губы.

— Говори, собака, врешь! Ведь врешь?

Лицо Ходзевича оросилось потом. Глаза сверкнули.

— Хам! — презрительно сказал он. — Бьешь связанного.

Князь одумался, но потом махнул рукой.

— Жечь тебя буду! — крикнул он. — Эй, люди!

В избу вошли двое.

— Распалите костер и достаньте длинную жердь! — распорядился Теряев, а когда шиши ушли, снова вернулся к Ходзевичу и повторил: — Жечь тебя буду! Говори, где Ольга?

Ходзевич презрительно пожал плечами. Он уже примирился со своей участью.

Странное то было время! Закаленные в бою, очерствелые сердцем поляки и казаки почти так же равнодушно относились к своим страданиям, как и к страданиям своих врагов.

Двое людей вошли в избу. Следом за ними появился Антон. Он поклонился князю и сказал:

— Все, господин, пришли!

— Пленные посажены?

— Все уже.

— Костер?

— Готов!

— Разденьте его, свяжите и жердь промеж рук и ног проденьте! Когда готово будет, на двор несите!

Князь вышел на двор.